Откровение

[Они] Вечно твердили, что я славный ребёнок. [Они] Вечно твердили, что не лезу за словом в карман. [Я] И подумать не мог, что лишусь дара речи. Пусть [оно] горит огнем.

***

Это вынужденно. Это все вынужденно. Это ненадолго. Это… Это красиво. Стайлз смотрит. Он смотрит на закат, на пустые дома, на трепещущие бумажные вывески. Это отвратительно. За проемами дверей, за провалами окон, за углами, гаражами, внутри и снаружи. Трупы. Смрад и белые мешки. Почти как снег, но нет. — Эй. Воздух пузырится смертью, наполнен ею, и Стайлз вдыхает ее, глотает ее, как кислород или никотин. На языке горчит. Его сейчас вырвет. — Еще немного. И небо звенящее, и солнце — его сейчас обуглит, — и Дерек слушается и терпит трупную вонь — от города. И вонь никотина — от Стайлза. Стайлз молчит, и это кричит за него сильнее нескончаемого потока слов. Если он заорет, если откроет рот, то отраженное эхо долбанет по мертвому городку и разнесет его в клочья. У Стайлза дрожат руки. У Стайлза холодные пальцы. Одичавшие псы воют. Выпачканные в земле, вырытые из биомогильников, они воют, рычат и кричат. Они тычутся по домам и сходят с ума. Весь мир сходит с ума. Весь мир — биомогильник. Они едут. Они едут, они мчатся, они — вперед и только вперед, потому что вместе, или «как вместе», или что еще можно об этом сказать? Стайлз вертит в руках открытку «Счастливого Рождества» и рвет ее на тонкие полосы. Счастливого, хули. В горле першит, в горле скребут сбежавшие от Кинга дохлые кошки, и Стайлз кашляет, и Дерек бьет по тормозам, как топором между атлантом* и эпистрофеем* — Открой рот. Стайлз усмехается, и уголки его губ дрожат. Он хочет сказать: «Я не твоя бета, мне похуй на твои приказы», но размыкает челюсти, распахивая их так широко, что кажется, вот прямо сейчас у него вывалятся гланды. Горячие пальцы — скипидар и нагретая кожа — держат крепко, ложатся на язык, оставляя привкус соли и пепла. Стайлз смеется и лижет его ладонь. Дерек не отдергивает руку. — Я не болен. Дерек не отвечает. Дерек молчит почти всегда, и это сводит с ума, и Стайлз говорит за двоих. Они вновь — вперед. Радио фонит, шумит, сквозь шум пробивается хрип, затем кашель, затем голос: — И я взглянул, и вот конь бледный, и на нем всадник, которому имя Смерть; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли — умерщвлять мечом, и голодом, и мором, и зверями земными.** Радио кашляет, радио сочится словами, словно трупным ядом. Последний голос Америки скоро навечно заткнется. Ему невдомек, что Всадник, которому имя Смерть, Мор, Чума и Голод — «на все ваши дома», мчится прямо за ними. А ад уже здесь. Могильники. Человеческие. Стайлз стоит, он держит лопату, он ржет, потому что видит, как бугрится, и шевелится, и стонет земля. — Эй. Он открывает глаза, он дрожит, его колотит, и по вискам течет пот, а по щекам — истерические слезы. Он больше не может смеяться. Кричать. Или говорить. В глотке настоящая Сахара. Дерек пиздец какой тяжелый. Стайлз зарывается пальцами в волосы на его затылке. Стайлз проводит по ним ногтями, бездумно, безумно. Влажный теплый язык — по шее, к ключицам и между. Это как жить, это как спать с огромным псом, и Стайлз не против. Он хотел пса в детстве, он хочет Дерека сейчас и хочет его язык на своей грязной, влажной и холодной, но — чистой совершенно в ином смысле коже. Я не болен. Должно быть, хуево, когда твой Якорь сходит с ума. Дерек рычит, или ворчит, или кусает. Давай, пометь меня, чтобы на долгие мили вокруг все знали, чья собственность — Стайлз Стилински. Стайлз гладит, сжимает и прижимает. И ходит по лезвию ножа или острию клыков. Это вынужденно. Это временно. Это ненадолго. Дерек уходит на вылазки один. Дерек оставляет Стайлза в машине и дает ему свои часы. Дерек говорит: «Уезжай, если я не вернусь к шести». Стайлз отвечает: — Да, мамочка. И хочет расколотить циферблат. Дерек возвращается в шесть пятнадцать. Дерек падает на заднее сиденье. Дерек скидывает с себя кожанку. Дерек приносит еду. Дерек любит свою самку. Стайлз убирает от виска дуло. Стайлз касается пальцами краев рваной раны на его плече. Он не спрашивает: «Болит?» Он закрывает глаза, припадает губами к коже и лижет, зализывает рану языком. Он чувствует, как напрягается Дерек, как ладонь опускается на его затылок, как Дерек рычит, или ворчит, или что еще он может делать сквозь стиснутые зубы. Глаза Дерека пылают, горят, искрят алым, и Стайлз сейчас сгорит, блядь, дотла. Стайлз любит своего волка. Они рядом, они вместе, они внутри друг у друга, зашиты под кожей. Как будто у них одна кровеносная система на двоих. Это неправильно, пиздец как неправильно, но до одури нужно, и Стайлзу плевать. Все, кто мог сказать: «Неправильно», дружными рядами идут на хуй. Или шевелятся, зарытые под землей. Земля похожа на море и ходит ходуном, волнами, и… Это вынужденно. Это неизбежно. Они ждут, когда раны затянутся. Это не так уж и долго. Дерек благодарно трется о шею Стайлза. Кожу слегка саднит от грубой щетины. Но Стайлз не возражает. Стайлз засыпает. Стайлза скручивает кашель, Дерека — нервы. — Я не болен. Я сдохну, но доживу. Он смеется. Он знает: Дереку не по душе такие шутки. Они видят автомобиль. Мужчина. Девочка лет пяти. Платье девочки испачкано кровью. Девочка заходится в кашле. На ее губах пузырится кровь. — Помогите… — Мужчина делает шаг. Дерек вжимает педаль газа в пол. Стайлз молчит. Стайлз очень давно молчит. Он считает до десяти и дышит, и его отпускает. Ночью он видит детские ручки — в земле и из-под земли. Заражен — значит мертв. Но Стайлз здоров. Ведь правда? Дерек бы знал. Волк бы знал. Людям тоже нужны Якори. Люди неебически в них нуждаются. Стайлз нуждается. Отцовский револьвер холодит бок. Но толстовка Скотта исправно греет. Дереку это не нравится. Дерек не любит на нем чужой запах. Но это все, что есть у Стайлза. Дерек соглашается. Дерек кладет голову ему на колени, когда они лежат у костра. Это единственный источник света, кроме луны и звезд. Их много, и голова слегка кружится — должно быть, от высоты. Стайлз ласкает скулы Дерека подушечками пальцев. Они ледяные, и волче хмурится и обхватывает его пальцы своими, прижимая к груди. Это чертовски неудобно, но Стайлз терпит. Стайлз согревается. И вздрагивает, когда слышит вдалеке вой. Глаза Дерека вспыхивают алым, но Стайлз прижимает ладони к его сердцу, и волк не двигается. Смотрит. И дышит. Глубоко. Стайлз чувствует, как вздымаются, раздвигаются его ребра, давая место легким. Стайлз нагибается и прижимается лбом к его лбу. Алый огонь гаснет. — Давай просто свалим отсюда. Они должны добраться до залива через несколько дней, или неделю, или месяц. Они разделяются — недалеко, — сливают бензин с брошенных, бесхозных машин. Стайлза больше не рвет от вида трупов. Гниющие и разбухшие черные тела — адский контраст с невинно-розовым небом. Стайлз никогда не видел океана. Он представляет его волны и бескрайнюю широту. Он согласен на что угодно — только бы не стояла перед глазами шевелящаяся земля. Он ходит между телами и машинами, останавливаясь у одной, ярко-алой, когда дверца распахивается, со всей силы ударив по животу. Стайлз сдавленно матерится, когда чужие дрожащие руки вдавливают его в капот. Они шарят по его карманам, задирают толстовку, скользят по животу и ремню джинсов, и меньше чем через пару минут эти руки лежат отдельно от тела, потому что приходит Дерек. Потому что Дерек не любит на нем чужой запах и не любит, когда его трогают чужие пальцы. Дерек согласен терпеть запах Скотта. Дерек не согласен терпеть остальных. Стайлз кашляет, когда видит кромку воды. Она похожа на прозрачное стекло, она отливает голубым, и синим, и немного — лазоревым, а еще белым — у самой кромки. Радио сипит. — Пошел первый Ангел и вылил чашу свою на землю: и сделались жестокие и отвратительные гнойные раны на людях, имеющих начертание зверя и поклоняющихся образу его.** Стайлз смеется. Это нелепо. Читать Откровение в разгар апокалипсиса. — Если… кто-то меня еще слышит… помолитесь обо мне… Радио шипит, и Стайлз вырубает его. Тебя больше никто не слышит. Маленькое бунгало, к которому так стремился Дерек, действительно маленькое. Но в нем можно жить, в нем можно спать. И здесь нет ни души. Стайлз очень надеется, что и не будет. Он скидывает кроссовки и идет по песку босиком. Вода пенится, вылизывая его ступни. Стайлза слегка морозит. Дерек подходит со спины, утыкается носом в его загривок. Его дыхание щекочет кожу, и та покрывается мурашками. Большой и страшный серый волк. Нелепый маленький человек. Стайлз улыбается. Небо и море отражают друг друга, и в отражениях они едины, и Стайлз с Дереком словно стоят между двумя небесами, и звезды над ними — и под ними. Стайлз кашляет. Он вытирает рот ладонью, но не смотрит на нее. Все будет в порядке. Он прикрывает глаза и откидывается назад, упершись затылком в плечо Дерека. Теперь-то уж точно.