Too Much Of Heaven

      Он сам себе не может простить того, что смакует чужое имя на кончике языка, когда остается один, когда чужие взгляды не мелькают перед собственным. Он многое себе не прощает и требует того, что порой не может выполнить. Все начинается с того, что он видит его — его улыбку, сияющие глаза и все эмоции. Он видит открытость, обращённую к этому миру, и боится, что эта душа нараспашку станет когда-то мишенью для врагов. Он отворачивается, потому что внутри всё судорожно сжимается, стягивается в один тягучий клубок эмоций — но только где-то внутри.       Лань Чжань не может себе простить того, что не умеет улыбаться вот так — открыто и ярко. Не может простить того, что часто молчит и едва ли знает, какие слова подобрать. Он волнуется. Он боится. Он переживает.       Он чувствует.       Чувствует, как с него стягивают повязку. И только тогда из души вырывается то, что накопилось за такое долгое время. Он ломает лук и с трудом снова загоняет все эмоции внутрь себя, подальше от этого мира и от Вэй Ина. Но эмоции с лица стереть не успевает. Не успевает вернуть себе невозмутимость. И проигрывает.       Вэй Ин.       Он повторяет это имя порой, как молитву. Порой готов проклинать этого человека. Порой Лань Чжаня одолевает слишком много эмоций и только наедине с собой он может расслабить плотно сжатые губы и зарыться в ладони лицом.       Это похоже на пытку. Словно ему сломали все кости и бросили умирать. Словно на его глазах убивали, зверски убивали всех тех, кто был ему дорог. Но на кончике языка только одно имя — Вэй Ин.       Лань Чжаню сложно. Лань Чжань в какие-то моменты готов отдать многое, чтобы избавиться от всех чувств, но жизнь без них еще сложнее, чем с. Он просто смотрит на стену перед собой и старается не думать. Мечтает забыться, умереть на несколько минут и забыть о том, что можно чувствовать. И тогда всё внутри больше не сжимает в тесный тугой ком, тогда губы чуть приоткрыты, а дыхание ровное.       Тогда он не живёт.       Вэй Ин.       Это имя не дает покоя. Оно кружит в голове стаей навязчивых мыслей-ворон. Но тогда бы он не жил. Тогда бы он не был самим собой. Тогда бы он не любил Вэй Ина.       Тогда бы он не был покорен его улыбкой, горящими ярким огнем глазами и той отзывчивостью, которой никто иной не сможет подарить.       Он живёт, когда наступает ночь. Когда его губы касаются чужих, мажут по улыбке и радостному «Лань Чжань». Вэй Ин порой спешен, но часто осторожен и бережен, словно это первый раз, словно Лань Чжань — иллюзия, фарфоровая статуя, которую можно сломать. Вэй Ин часто уступает. Часто принимает чужой ритм, размеренный и тихий. Он часто молчит и только изредка тянет чужое имя, когда целует шею Лань Чжаня, когда притирается к коже губами, носом, щекой.       Жизнь начинается тогда, когда Лань Чжань понимает, что больше не одинок. Понимает, что кто-то смог разглядеть в нем что-то, что давно было скрыто далеко внутри. И он благодарен.       Он благодарит поцелуями и тихим шёпотом на ухо. И он не знает, откуда берется эта нежность, эти слова.       «Береги себя. Я беспокоюсь о тебе».       «Я тебя люблю».       Вэй Ин отвечает взаимностью и никогда не смеётся в такие моменты. Он ластится, будто котёнок, притирается к чужим рукам так, будто решил, что это их последняя ночь. Вэй Ину не нужны долгие и пламенные речи, потому что он все читает по взгляду, видит, когда губы Лань Чжаня, дрогнув, едва изгибаются в улыбке. И видит любовь.       Они живут, когда наступает ночь. Когда одежда бесшумной волной скатывается с плеч и падает на пол. Лань Чжань не может себя заставить не волноваться, не беспокоиться, не целовать чужое тело так горячо и пылко.       Вэй Ин отзывается на каждое касание. Касается в ответ. Огибает ладонями чужие плечи и увлекает к себе. Увлекает, чтобы ощутить чужие губы на своих, чтобы позволить Лань Чжаню ощутить себя живым. И Лань Чжань чувствует.       Только касаясь чужого тела, ощущая каждый изгиб и движения навстречу, он ощущает себя живым. И внутри снова всё сжимается. Но больше не болезненно и колко, а тепло и радостно. Внутри словно всё оборачивается противоположностью. И хочется плакать. Хочется зарыться в чужие волосы и сказать искреннее «спасибо». Вэй Ина не хочется отпускать.       Лань Чжань не отпускает. Он так боится потерять, что позволяет себе с силой сжимать чужие бедра, с напором целовать чужие губы. Потому что боится потерять.       Вэй Ин не боится. Он кусает собственные губы и порой тепло улыбается. Путается пальцами в чужих волосах и — господи! — как он стонет от прикосновений. Невыносимо горячих и обжигающих. Осторожных до невозможности и — властных. Его ведёт. Ведёт настолько, что он встаёт и укладывает Лань Чжаня на лопатки.       Его ведёт настолько, что пальцы судорожно сжимаются на чужих боках. И он не может оторвать глаз от тела Лань Чжаня. Он не может оторвать глаз от его лица. Но он не боится. Он знает, знает, что завтра это повторится. Повторится этот акт нежности, акт любви и принятия. И никто — кроме Лань Чжаня — не посмотрит на него так. Никто не смешает все эмоции Вэй Ина в такой едкий пёстрый коктейль.       Лань Чжань.       Вэй Ин повторяет это имя в голове слишком часто. Слишком часто думает о том, что он не представляет свою жизнь без этого человека. Не представляет свою жизнь без каждого поцелуя и без каждого отзывчивого толчка бедрами навстречу.       И это невероятно. От этого он забывает, что вообще можно дышать. Вэй Ин забывает обо всём, когда слышит чужой вздох и когда чувствует встречные движения. Всё его тело напрягается в приятной ноющей боли. И он склоняется к чужим губам. К чуть приоткрытым губам Лань Чжаня. Он притирается к ним своими и тяжело дышит. Он двигает бедрами, и ему кажется, что внутри всё готово взорваться.       Он не представляет свою жизнь без этого человека.       Вэй Ин огибает пальцами чужую шею, чертит указательным линии и тянет ровную по каждой ключице. Тянет имя «Ла-ань Чжа-ань» и роняет голову на чужое плечо. Лань Чжань обнимает. Прижимает к себе и задыхается от смешанных ощущений.       «Ещё».       Мысли не становятся словами. Но хочется просить ещё и ещё. Х о ч е т с я.       Но Вэй Ин понимает и без слов. И касается чужой белоснежной повязки, увитой едва заметными облаками…       Касается и стягивает её, целует в лоб — в горячий лоб не менее горячими губами, и тянет сладкое «тебе жарко, да?». Улыбается и тянет счастливое «мне тоже». Улыбается и тянет тихое «я люблю тебя».       И подносит повязку к губам, целуя её.