Запах

Ничего не меняется в школе Намимори. Высокий парень в пиджаке, застегнутом на все пуговицы — на улице май и сильно парит — хмурится, когда видит Цуну у входа, и что-то тихо говорит в гарнитуру телефона, зацепленную за ухо. Ее почти скрывает масса начесанных прядей, виден только кусочек корпуса. Внимательно выслушивает ответ, потом кивает в пространство и снова замирает. Цуна беспрепятственно проходит на территорию. Кажется, в школе сейчас перерыв — ученики, высыпавшие на улицу, шумят, смеются, кто-то ест бенто, и все как один провожают Цуну взглядами. Альфы видят чужого на своей территории, омеги чувствуют запах новой альфы, беты ощущают и то, и другое, и ждут последствий и столкновений. Цуна пришел не к ним, Цуне плевать. Но если детям вздумается натворить лишнего, он справится. Он сильнее любой альфы в этой школе. Возможно, Цуна сильнее любой альфы в мире, но ему никогда не хотелось это проверять. Он поднимается по школьному крыльцу. Девочка-омега, ярко-рыжая, с хвостиками из длинных волос, чем-то неуловимо похожая на Кеко, смотрит на него во все глаза и вздрагивает, когда Цуна ловит ее взгляд. Она прикусывает губу, неосознанно, потом обводит прикушенное место языком. Цуна усмехается и проходит мимо. Если бы он захотел, красивая рыжая девочка уже шла бы вместе с ним к школьным туалетам, а потом стонала под ним, такая влажная, и закидывала ногу ему на бедро. Но дела превыше всего. Хибари Кея впустил его в школу не за этим и вряд ли одобрит подобное поведение. Цуна был сильнее всех альф в средней Намимори, а вот в том, что касалось омег, он уверен не был. Дорога к приемной Дисциплинарного комитета пролегала через всю школу. Цуна разулся и нацепил специальную обувь для посетителей — подумать только, когда он еще учился здесь, ему никогда и в голову не приходила мысль, что однажды он вернется сюда снова. Разница была лишь в том, что теперь эти визиты не напрягали и совсем не заставляли нервничать. К тому же, здесь было на что посмотреть. Вся школа насквозь пропахла кем-то, несмотря на открытые настежь окна и сквозняки, несмотря на то, что одних омег в школе было несколько десятков. Все эти запахи тонули в одном, резком и горьковатом, и этот запах даже Цуну тянул за собой. Омега, течная омега, у которой очень давно никого не было и которая своим запахом привлекала всех альф в здании. Даже интересно, как с этим справлялись более молодые и неопытные. Наверное, одно осознание, от кого идет этот запах, отбивало у них любое желание. Цуна поднялся по лестнице на второй этаж и прошел по коридору. Здесь было совсем пусто, и можно было подумать, что все ученики высыпали на улицу, но это было не так. Все собрались в кабинете С класса третьего года обучения. Цуна чувствовал запахи альф — их в кабинете было около десятка, — запах течной омеги, и сильный, болезненный запах секса. Омег в кабинете оказалось несколько, течка была всего у одной, а остальные просто попались под руку. Альф было восемь, бет примерно столько же. И все они кружили вокруг трех омег, которых уже трахали и продолжат трахать все по очереди. Кто-то из альф завалил на пол девочку-бету, и теперь ей тоже должно было достаться. Цуна заглянул в кабинет — свободные альфы резко повернулись к нему — и усмехнулся. Одна из самых неприглядных ситуаций в средней Намимори, какую ему доводилось наблюдать, но у него было подозрение, что в последнее время она такая в школе не единственная. Запах, стоявший в здании, наглухо сносил всем крышу. Цуна прикрыл дверь кабинета и прошел дальше. Приемная была на четвертом этаже. На лестнице между третьим и четвертым толпилось несколько альф, один парень даже курил в открытое окно, но выбросил сигарету, как только увидел Цуну. Тот прошел мимо, и кто-то сказал ему вслед: «Надеюсь, это к Хибари». В ответ зашикали. На этаже рядом с кабинетом сидели самые смелые — или самые слабые, это как посмотреть, — возможно, ждали, пока Хибари выйдет к ним, если не выдержит. Очень наивное предположение для любого, кто хоть немного знаком с Хибари Кеей, но школьники, видимо, совсем ничего о нем не знали. Он был страшным монстром из закрытой приемной, которым в основном пугали новичков. А еще — очень, очень сладко пахнущей омегой. Цуна мог их понять. Он посмотрел, и мелкие альфы спешно разошлись, поймав один-единственный взгляд. Цуну принимали за альфу Хибари Кеи или просто считали достаточно сильным противником. В любом случае, это было лестно. Когда Цуна подошел к двери, на этаже уже никого не осталось, даже бугаев из Дисциплинарного комитета. Запах здесь стоял совершенно невыносимый. Казалось, его можно пить, или слизывать прямо из воздуха, или сжать в ладонях. Хибари ждал за дверью, и запах внутри наверняка был только хуже. Цуна вдохнул и выдохнул, выбросив из головы все ненужные мысли, взялся за дверную ручку и шагнул внутрь. Хибари Кея сидел за столом, вытянутый и острый, спина под пиджаком прямая и напряженная, в руках папка, в которую он бездумно вглядывался. Он тоже чувствовал все запахи, болезненно сильные теперь, и запаху Цуны — как и самому Цуне — был не рад. — Как давно у тебя кто-то был? — спросил Цуна с порога и Хибари вздрогнул, но не ответил, только поднял глаза. Широкие черные зрачки почти закрывали светлую радужку, и Цуна вдруг представил, как сейчас срывается с места, затаскивает Хибари на стол, и эти темные глаза оказываются буквально в сантиметре от его собственных. Вместе с запахом и теплой кожей. Он мотнул головой, чтобы стряхнуть наваждение. Хибари отложил папку на стол, провел по корешку ладонью, откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. — Тебе не стоило приходить, Савада. Его серьезный вид никак не сочетался с плывущим взглядом и раздувающимися ноздрями, он, кажется, пытался держать себя в руках даже в прямом смысле, но получалось все равно не очень. Цуна чувствовал, как его запах становится лишь сильнее. — Ты сам меня впустил, твои ребята на входе кому-то сообщали. — Не я тебя впустил, — сказал Хибари и прикрыл глаза. — Не я, Кусакабе. Я сейчас не в том состоянии, чтобы… — он резко замолчал. — Уходи отсюда, Савада, не то я спущу тебя с лестницы. — Ты сейчас не в том состоянии, чтобы, — усмехнулся Цуна и подошел ближе к столу. — У меня было к тебе дело, но я понял, момент не подходящий. — Он обошел стол, остановился рядом с креслом, прижался бедром к столешнице и наклонился ближе, к настороженному, готовому к атаке Хибари. — Но у меня есть предложение. Хибари смотрел на него злыми, больными глазами, и Цуна чувствовал, что он сейчас на все согласен, бери и делай. Но что-то мешало. Наверное, он слишком уважал Хибари Кею, который потом, придя в себя, мог уже никогда его не простить. — У меня тоже есть предложение. Сейчас ты разворачиваешься и уходишь отсюда. Оставляешь меня в покое. То, что со мной происходит — не твое дело. Цуна наклонился ближе и втянул запах волос — к сильному аромату омеги примешивались нотки хвои, и от этого сводило желудок. Наверняка зрачки у него сейчас были такие же чумные, огромные, как у Хибари. — Мое, Хибари-сан. Если с тобой что-то случится, мне придется иметь дело с последствиями, — Цуна зарылся носом в чужие волосы, а Хибари даже не отдернулся, только закрыл глаза и откинул голову на спинку, подставляя шею. — В школе уже творится черт знает что, будет только хуже. В твоей дорогой Намимори. Это едва ли касается меня, но есть другое. Если тебя схватят вражеские альфы, или если тебя отключит во время драки, или если у тебя поедет крыша, мне потом разбираться с этими проблемами. Только потому, что ты не смог потрахаться вовремя, — он спустился ниже и мазнул кончиком носа по открытой шее.— Избавь нас всех от проблем. Ты можешь потрахаться со мной. Просто скажи «да». Хибари дернулся и сел ровно. Цуна разогнулся и замер рядом с ним. Он смотрел на Хибари чуть насмешливо, сверху вниз, хотя дышать было тяжело, и в паху ныло, а Хибари глядел прямо перед собой. — Что происходит в школе? — Не важно. Пока ты не решишь свою проблему, пока не исчезнет твой запах, это будет происходить и дальше, — Цуна положил руку ему на плечо и чуть сжал. — Хибари-сан, пожалуйста. Хибари поднял на него взгляд, посмотрел долго и пристально, потом отвернулся, сцепил руки в замок и закрыл глаза. — Ладно. Хорошо, Савада, приходи вечером. Цуна посмотрел на него, на напряженные плечи под жесткой тканью, на крепко стиснутые пальцы, и вдруг ощутил ликование победителя. Он почти получил то, что хотел, и сейчас оставалось только ждать, но совсем чуть-чуть. Самую малость. Цуна отошел от стола и двинулся к двери. Положив ладонь на ручку. Хибари смотрел на него, и взгляд у него был злой и сумасшедший. Цуна почувствовал, как кровь приливает к паху, и сжал зубы. — Уходи, Савада, еще минута, и я за себя не отвечаю, — хрипло сказал Хибари, и Цуна понял, что от стояка ему теперь никуда не деться. Он улыбнулся уголками губ и вышел из кабинета. Хибари за его спиной выдохнул и что-то произнес, но Цуна не расслышал. Он быстро шел к туалетам, потому что член у него стоял каменно. Он даже подумал было найти какую-нибудь омегу, но решил, что Хибари, учуяв это вечером, точно спустит его с лестницы, предварительно избив. Когда он уже вышел из туалета, спустился по лестнице вниз, к выходу, в школе уже шел урок, и никого не было ни в коридорах, ни на улице. Только на крыльце мялась рыженькая девочка-омега и глядела на Цуну с ожиданием. Когда он подошел ближе, девочка в три шага оказалась рядом, засунула ему в карман смятый кусок бумаги с неровными краями и быстро скрылась в здании школы, будто ее и не было. Цуна развернул бумажку. В записке было имя — Мидори — и выведенный неровным почерком, возможно, дрожащей рукой, телефон. И иероглифы «Вы мне нравитесь». В углу, вместо точки, стояло крошечное сердечко, и Цуна прижал записку к лицу — она пахла сладковато, чужой кожей, будто ее, записку, бесконечно долго сжимали в руках. Цуна посмотрел на буквы еще раз, потом смял бумажку и бросил в ближайшую урну. Он был очень занят этим вечером. *** Вернулся Цуна в семь, школа уже была пуста, только задержавшиеся в клубах разбредались по домам, медленно и степенно, потому что погода стояла отличная. В воротах никого не было, Цуна прошел через двор и по самой школе, по лестницам, перескакивая через ступеньки. Запах Хибари был рядом, словно на поводке тянул его за собой, заставлял торопиться. В кабинет Цуна вошел без стука, резко распахнул дверь, но там был только Хибари и никого больше, разве что его запах, собравшийся в закрытой комнате за вечер. Хибари стоял к нему спиной, в одной рубашке — пиджак и галстук висели на спинке стула — и смотрел в окно. Когда Цуна вошел, он обернулся и сказал: — Наконец-то. Цуна в три прыжка оказался рядом. Шея Хибари была обманчиво-нежной, казалось, можно было сжать зубы и перекусить ее, но Цуна не стал, он только прижался к ней губами, а потом, дурея, лизнул. Хибари вцепился в его плечи и выдохнул. Цуна запустил руку под его рубашку, провел пальцами по животу и хотел было расстегнуть пряжку ремня, прижимаясь губами к губам, но Хибари вдруг его оттолкнул. Положил ладонь на Цунины губы и сжал, глядя в глаза. — Никаких поцелуев. Никаких игр. Просто секс, — он тяжело дышал.— Я разденусь сам. Он оттолкнул Цуну, повернулся к нему спиной и начал расстегивать рубашку, медленно, пуговицы по одной, потом манжеты. Повесил рубашку аккуратно, к пиджаку. Расстегнул ремень, ширинку, спустил брюки, стянул вместе с ними носки и положил туда же. Остался в одних трусах и повернулся к Цуне, выжидающе. — Иди сюда, — сказал Цуна и сел на диван. Хибари посмотрел на него тягучим взглядом, подошел ближе и замер, высокий, словно высеченный из камня, до одури красивый, пахнущий ожиданием. Цуна взял его за талию, провел пальцами по пояснице, спустил вниз белье — взору открылся крупный, возбужденный член — и потянул Хибари на себя. И Хибари свалился, ноги словно подкосились, пальцы, узкие, дрожащие, зарылись в Цунины волосы, он прижался ближе, возбужденный член потерся о Цунин живот, не снятую еще рубашку. Цуна прижал его сильнее, провел ладонями вдоль позвоночника, по ягодицам — крепким, влажным и скользким от смазки. Цуна уткнулся носом в шею Хибари и вдыхал его запах. — Давай, — хрипло сказал Хибари, прижимаясь сильнее, и Цуна не выдержал. Он повалил Хибари на диван, раздвинул ноги, коснулся губами бедра, блестевшего от текущей по нему смазки, одновременно расстегивая свои брюки, пытаясь быстрее от них освободиться. Хибари зашипел, потом резко потянул Цуну за волосы, на себя. — Я же сказал, никаких поцелуев, — начал он, но договорить не смог, потому что Цуна как раз справился с застежкой и коснулся его ягодиц горячим членом, и все вдруг стало неважно. Хибари даже позволил себя поцеловать. Цуна скользил языком по его губам, проталкивал головку члена глубже, в скользкий анус, а Хибари под ним сначала сжимался, но потом вдруг расслабился, обнял руками за плечи, и, оторвавшись от губ, сжал зубы и закрыл глаза. Цуна продолжил двигаться, трахать его, быстро, потому что по-другому не получалось, выдержка подводила. Смотрел на его лицо, резное, с острыми скулами, на мягкие узкие губы, на трепещущие ресницы. Он коснулся губами чужой скулы, провел языком до виска, зарылся носом в волосы. Хибари только сильнее сжал пальцы на его плечах. Потом Хибари вдруг свел брови, беззащитно, словно от боли, тихо, на грани слышимости, застонал, и Цуна вдруг подумал «какой же ты красивый», и волна оргазма накрыла его, резко и дезориентирующе. Когда Цуна пришел в себя, Хибари все еще лежал под ним, горячий, глядел куда-то в сторону расплывшимся взглядом. Рубашка у Цуны на животе была мокрой от чужой спермы, а расслабленный член застрял. — Знаешь, — сказал Цуна, — такое случается очень редко и только у некоторых пар. Нам с тобой вроде как повезло, потому что больше может и не случиться. — Я бы предпочел вообще никогда этим не заниматься, — сказал Хибари и закрыл глаза. — Придется, Хибари-сан, это просто природа. Не доводи себя больше, — Цуна коснулся пальцем его ключицы, а потом провел по этому же месту губами. Хибари хрипло вздохнул, и Цуна почувствовал, как снова наливается кровью его член. Расцепиться они смогли только спустя четыре часа. Цуна сидел на диване, измотанный, а Хибари деловито одевался, уставший, но расслабленный, со строгой выправкой и ровной спиной. Окно было открыто, теплый ветер влетал в комнату, выдувал из нее все запахи, запах секса, смазки и горячей кожи. Хибари Кея вдруг почти перестал пахнуть. Цуна принюхивался, вслушивался в запахи, но чувствовал только слабый, почти не ощутимый аромат омеги, исходящий от Хибари, и больше ничего, словно течки и не было, будто им не пахла вся школа. Хибари повязывал галстук, стоя к Цуне спиной, а тот рассматривал рельеф мышц под рубашкой и думал. Потом спросил: — Хибари-сан, я спросил у тебя сегодня, когда пришел, когда у тебя в последний раз кто-то был. Ты ничего мне не сказал, и я не стал переспрашивать, — Хибари стоял к нему спиной и не реагировал, возился с узлом. — Так вот, Хибари-сан, я понял, какой вопрос стоило задать на самом деле. Цуна поднялся с дивана и подошел ближе, замер в шаге, чувствуя запах, идущий от шеи. Хибари тоже замер, опустив руки по швам. — У тебя кто-то был до меня? — спросил Цуна и застыл в ожидании ответа. Хибари повернулся, посмотрел на него темными, глубокими глазами, и ничего не сказал.