Грязь

Киришима все говорит, говорит, говорит, а Бакуго мысленно молится, чтобы тот заткнулся. Если не заткнется, Бакуго разнесет здесь все к хуям собачьим, а потом подорвет себя. Но бога или нет, или он скрестил руки, выкрикивая "Я в домике!", потому что Киришима улыбается своей дебильной улыбкой и продолжает: —На самом деле я и представить себе не мог, что она согласится, чувак! Типа, я хоть и классный, но для нее, мне казалось, немного лох. —Не казалось,- рычит Бакуго, но вместо ярости, что всегда являлась чем-то типа топлива для его вечного двигателя, внутри к удивлению обнаруживает пустоту. Абсолютный вакуум. Урараки тут и в помине нет, но Кацуки начинает подозревать, что это все ее бесячие проделки, потому что он завис и даже не может ударить Киришиму в его до отвращения довольное лицо. Тот в свою очередь примирительно машет руками, а затем перестает улыбаться. ("Наконец-то",- думает старый Бакуго, но новый разочарованно выдыхает) —Эй, тебе она что ли тоже понравилась? Ты прости, конечно, но.. И вот тут что-то внутри Кацуки лопается с глухим треском догорающего костра. Хочется: а)сказать что-то важное, б) умереть, в)чтобы Киришима, вопреки первоначальному порыву, улыбался. Но вместо всего этого Кацуки сплевывает: —Ублюдок, ты че несёшь? Такая только тебе и могла понравиться. Два сапога пара. И уходит, с каждым шагом ощущая усиливающее, почти болезненное, желание обернуться на несуществующий окрик. Но Киришима молчит и смотрит ему вслед больным взглядом преданного щенка. Хлопок двери отрезвляет настолько, что позволяет увидеть замершего и удивлённого Изуку. Бакуго шипит, потому что: —Тебя ещё тут не хватало, блядь. Злости в обидной фразе немного. Она осталась там, в душном классе, на стуле рядышком со счастливым Киришимой. А здесь задачка: даны только белые стены, гребанный Деку, Бакуго и безысходность вперемешку с отчаянием. Помогите найти Кацуки выход из этого непрекращающегося пиздеца. Изуку пытается. —Эм, Каччан, что с тобой? Ты какой-то странный сегодня. Его прямым текстом посылают, а он наивно пытается спасти человечество ценой своего счастья. Бакуго бы хмыкнул, но получается только оскал, но не злой, а какой-то рваный. Отчаянный. А этот паршивец Мидория видит его насквозь. Кладет руку на плечо. Бакуго дёргается, но не вырывается. Ему сейчас даже на чужие прикосновения все равно. Какая нахуй разница, если к его Киришиме теперь тоже будут прикасаться и не в целях успокоить, а.. Сука. —Свали отсюда, болезный,- глухо произносит Бакуго. А затем не выдерживает и идёт по швам, как дешёвая синтетика. Киришима его с л о м а л. И даже не опечалился. Бакуго плакал в своей жизни всего два раза: в четыре года, когда мама поставила его в угол за сломанный стол и вот сейчас. В шестнадцать лет. Рядом с Изуку. —Я сказал, свалил отсюда быстро, или тебе в кайф, блядь?- воет Кацуки, уткнувшись в чужое плечо в противоречие своим словам. Бакуго вообще-то сильный и большой, а взрослые мальчики не плачут (это он так решил), но в последнее время в его жизни всё идёт наперекосяк. Хочется сдохнуть и нахуяриться. И чтобы его кто-нибудь пожалел, да тот же Мидория. —Расскажешь кому, урою,- говорит Кацуки, не поднимая глаз. Изуку аккуратно отстраняется от одноклассника и спрашивает, нахмурив брови: —Каччан, что случилось? Бакуго смеётся, потому что не случилось ничего в самом то деле. Ну променяли его на красивую и свойскую Кьёку, ему то что. Он и сам как-нибудь проживет. Без Киришимы. —Бакуго?- переспрашивает Деку. "Я чертов гей, долбаный Мидория",- думает Бакуго, но вслух говорит: —Просто устал. Извини,- выдавил он из себя последнюю фразу и снова направился прямо по коридору. Ему срочно нужно умыться. А Мидория пораженно сверлит взглядом стену, потому что... Извини? От Каччана? Фантастика. (Не фантастика, а просто разбитое детское сердце на самом деле). Бакуго в туалете больше нажирается литровой бутылкой пива, припрятанной в портфеле на крайний случай (а сейчас именно он), нежели умывается. Бьёт стекла, разбивая кулаки и стирая собственное опротивившее отражение. Ебучий Киришима. Раньше у Бакуго проблем таких не было. А если и были, то решались они просто: ударом в нос. Но это подобным не решить. Бакуго с ебучими чувствами не сталкивался ранее и потому бесится ещё больше, от беспомощности. —Сука,- рычит он, смывая кровь с кулаков и морщась при этом. Боль неожиданно успокоила, хотя раньше всегда успокаивала только чужая. Просто это неприятно, конечно, но куда менее, чем шуруповёрт в грудной клетке. Бакуго Киришиме ее нараспашку, а Киришима ее засрал своим счастьем. (Не с Бакуго). Сука. Бакуго понимает, что ведёт себя, как последний истерик, и злится на себя ещё больше и ещё сильнее. А затем ярость выходит, и сил больше не остаётся вообще. Бакуго сполз на пол по холодному кафелю и протяжно заскулил, как брошенный пёс.