Первые шаги

Орихиме часто моргала, сгоняя оцепенение и тяжесть век. Сон, цепляясь за ресницы, застилал глаза. На внутренней стороне век, в густом белоснежном облаке света сиял знакомый силуэт. Старший брат, как и когда-то давно, улыбался ей, глядя прямо в глаза, повторяющие ее собственные. Иноуэ казалась, что она видит себя, новую, другую себя, и от этого ей становилось грустно. Она знала, такой, каким был ее брат, она не станет, но будет стараться. Она хотела, чтобы братик гордился ей. Видение исчезло, осыпав Иноуэ частичками солнечного света. Она была одна. Все было как и всегда. Сегодня ей снилась могила брата и сырое, замершее в безмолвном плаче небо. Было ветрено, осенняя Каракура была подобна простуженной японке, скрытой в серых одеждах, точно городская река, закованная в бетонные берега. Была осень, поздняя осень, растерявшая всю злато-красную краску, оставив над рыжей головой клочки разорванных сизых небес и, желающие постичь безликое небо, пальцы деревьев. А Орихиме была в своей школьной форме, не по сезону одетая, с развевающимся отчаянно-желтым, почти цыплячьего цвета, шарфом, с нелепой рассеянной улыбкой к равнодушному серому камню, к высеченным буквам родного имени. Очень родного. Очень близкого. Очень далекого... Она улыбалась и плакала. Она совсем не хотела быть сильной. Ее дрожащие крошечные ладошки прижимали к груди маленький букет синих незабудок. И как сейчас в своей и неотвратимо чужой неприветливой комнате, где свет подобно снежинкам пыли оседал светящейся тяжестью, слезы тогда - так и стремились к свободе, к неясному серому свету, к сердцу продрогшей одинокой Каракуры. Орихиме что-то говорила, беспомощно заглатывая в сжимающееся горло стыдливо-правдивые слова, а слова те, как отчаянно она не пыталась сжать пальцы, стекали, будто то была вода, сквозь раскрытые ладони, в сырую землю – прямо в уши покойного брата. Он знал, что она не справляется. Она знала, что ничего не изменится. Мертвый не вернется, сколько слез ты не лей на его могилу. Но как же ей хотелось – хоть на мгновение! – почувствовать тепло его рук, обнимающих худощавые девчачьи плечи, и шепот на ухо: «Никогда не сдавайся, Орихиме…», «Все будет хорошо, Орихиме…», «Я всегда гордился тобой, Орихиме…» Она очень хотела верить, что это хотя бы немного похоже на правду. Орихиме все еще пыталась поймать эту ускользающую в пустоту мысль, эти не имеющие сердца и голоса откровения своей разломанной, как школьные перила, души, но тщетно - они становились песком и терялись среди прочих ненужных фраз, так и не найдя в ней своего адресата. * Позавчера, в душную ночь на четырнадцатое, она хоронила Куросаки. Орихиме думала: «Это знак?», и все утро ждала небольшого напоминания о себе, незначительного, маленького, крошечного. Но Куросаки молчал, потому что это был Куросаки. И ему совсем не обязательно было знать о тревогах Иноуэ. Он, наверное, снова, как и полагается Куросаки в отсутствии других важных дел, спасал мир в пределах крошечной, обмытой оранжевым солнцем, Каракуры. Потому что Куросаки был Куросаки. И с этим ничего, совершенно ничего, нельзя было поделать. Орихиме любила его. За улыбку. За блеск глаз. За искренность голоса. За самое большое сердце. И за веру в ее слова, когда даже она не верила. За то, что он был, есть и будет, и всегда протянет ей руку, когда следующий шаг станет для нее сложным испытанием. Как он делал когда-то. Как он делает это сейчас. * А вчера история повторилась. Его имя на надгробной плите было ближе и реальней, чем он сам, когда выводит свое имя на бумаге. Подобно павшей во власть недуга Каракуре, она куталась в шаль, страшась непогоды. Тело обнимал траурный черный шелк, тонкую, как сахарный тростник, фигуру в изреженную влажным воздухом высь вытягивало платье, черный глухой футляр. Щуплые коленки из-под полов чуть подрагивали. Она очень не хотела казаться в равнодушных к ее горю глазах жалкой. Не получалось. Она ведь очень его любила. Очень. И эти глаза ее ни в чем не винили на самом-то деле. Они ее просто жалели и все как один говорили что-то приторно-сладкое, что, точно мед, обливало ранки на ее девичьем сердце. И от этого чувство собственной беспомощности становилось беспощадным, невыносимым. Хоронила она его одна. Остальные пали раньше. Остальные ушли в начале. Так легли карты. Иноуэ, не глупая, нет, но наивно верила, что спасется-то – выживет! – самый сильный. Она не сильная, спастись она не могла. Но так все решилось, и потому хоронил не он, а она. Иноуэ не сильная, нет, просто ей повезло. Или... не повезло? Пасьянс был не в ее пользу, Орихиме знала это. И совсем не важно, кто раскладывал карты. * После полуденного сна Орихиме чувствовала себя неважно, как после серьезного и продолжительного недуга. В пустом доме было все так же отвратительно тихо, непомерно тоскливо, в открытые окна будто бы начала пробиваться окрашенная в рыжевато-красный цвет темнота. Иноуэ, разглядывавшей свое померкшее, зашедшееся рябью, отражение в кружке горячего чая, не радовал ни детский смех, чьим громким голосом звучала улица за окном, ни мелодия, через наушники хлынувшая в уши, ни обед, как всегда до безумия странный и по идее обещавший обрадовать уставшую девушку. Все было как и всегда. Она была одна. Орихиме по привычке обошла весь первый этаж, а после поднялась в свою спальню на втором этаже. Там сухой ветер неслышно шевелил белую цветастую занавеску и разносил шум живущего своей жизнью города в каждый уголок беспокойного дома. В ее окна Каракура заглядывала желтовато-оранжевыми бликами и огнями. Она исцелялась, она шла дальше, преступая и через бетонные берега своей сестры-реки, и через Иноуэ, которая не хотела идти дальше. Потому что сейчас не было брата. Потому что не было Куросаки. И ни одна рука не готова была взять ее ладонь, чтобы помочь начать новую жизнь, чтобы в глазах других – не видеть себя, чтобы быть новой и настоящей. Реальной. Девушка открыла шкаф и беглым взглядом оглядела висящие стройным рядом наряды. Возможно, думала Орихиме, если она переоденется, то почувствует себя лучше. Но ничто, в результате, не смогло лучше передать то ее унылое состояние, в котором она все еще пребывала, чем удобная прошлогодняя школьная форма. Так, по крайней мере, думала сама Иноуэ. А остальное на самом-то деле было неважно. Ее серо-синий взгляд зацепился на кусочке черной материи глубоко в шкафу. Черное шелковое платье, что она вместе с Татски выбирала на прошлый школьный Хэллоуин. Где-то даже осталась и остроконечная шляпа Ведьмы. Иноуэ закрыла шкаф. В черном платье ведь не было никакой нужды. Куросаки был все еще жив и, наверное, снова, как и полагается Куросаки в отсутствии других важных дел, спасал мир в пределах крошечной, обмытой оранжевым солнцем, Каракуры. Куросаки был по-прежнему жив. И Орихиме Иноуэ его по-прежнему очень сильно любила. Очень. Без всяких причин. Орихиме улыбнулась. Она разгладила складки на подоле светлой юбки, поправила воротник белой блузки и вышла из комнаты. После ужина Иноуэ Орихиме гуляла на согретых солнечно-цитрусовым светом безлюдных улицах, вглядываясь в пустые переулки, в лица случайных, выцветших на жаре прохожих, в раскрасневшуюся в преддверии золотистого заката сердцевину неба. Воздух вокруг нее горел от сладковатого запаха цветов и меда. Каракура была счастлива. Она шла дальше. И Иноуэ очень хотела не уступать ей и как можно скорее исцелить себя. Сделать первый шаг. В цветочной лавке на углу одной безымянной улицы Иноуэ купила маленький букет синих незабудок. Она направлялась к брату. Ей так много нужно было ему рассказать.