Белая волна

В щель приоткрытого окна задувает морозный воздух. После совещаний в кабинете Эрвина всегда душно, поэтому Леви берет на себя ответственность проветривать помещение. Иногда в такие моменты Эрвин поверяет ему что-то, о чем молчал при остальных капитанах. Но сегодня тот не особо разговорчив. — Говорят, к вечеру пойдет снег. — Кто говорит? — негромко уточняет Эрвин, сгребая в кучу разложенные на столе карты. — Лично мне сказал Майк. Уж не знаю, как он по запаху определяет погоду. Лучше бы определил, кто уже какую ночь таскает еду из погреба. — У нас недостаточно провианта, а зимой есть хочется намного сильнее. Не ставь это новобранцам в вину. Леви хмыкает и облокачивается спиной о стену, складывает руки на груди, выражая этим немалую долю скепсиса, а затем говорит: — Крысятничать то, что полагается разделить на всех — разве это не нарушение военного устава? — Ты прав. Рано или поздно виновные будут пойманы, и тогда я решу, как поступить с ними. Не беспокойся об этом. А до тех пор… — Эрвин резко замолкает. Карты шелестят в его руках, пока он несет их к книжному шкафу. По дороге одна выпадает из общей кучи на пол. Леви с готовностью отрывается от стены. Эрвин не оборачивается, словно заранее знает, что Леви без вопросов поможет, просто протягивает руку, принимая карту, и скупо кивает в знак признательности. Вот уже который год Леви одолевает любопытство — что там, за этим фасадом из ледяного спокойствия и уверенности? Он к Эрвину ближе всех остальных подчиненных — как так вышло, вообще загадка, — но даже ему тот ни разу не открывался до конца. Леви пугает мысль, что, возможно, это и есть Эрвин: расчетливый, хладнокровный, невозмутимый. — Чем прикажешь заниматься в такую погоду? — Леви плотно закрывает окно. Вопрос, конечно, риторический, но Эрвин воспринимает его буквально: — Если крытая площадка занята, то пусть твой отряд займется вооружением. До нового года нужно составить учетный список — я, кажется, говорил. — Да знаю я, знаю, — ворчит Леви. — Тогда я тебя более не задерживаю. — Конечно, сэр, — он обращается так к Эрвину с тех пор, как заметил, что того это невообразимо бесит. Эрвин не говорит об этом напрямую, но по тому, как каждый раз сужаются его глаза, а уголки губ нервно дергаются, Леви определяет это достаточно точно. Эрвин провожает его до двери взглядом — Леви чувствует это спиной — и, прежде чем он успевает потянуть ручку вниз, спрашивает: — Сыграем вечером в шахматы? — Я приду в десять. Эрвин играет белыми; механические часы в деревянном корпусе отсчитывают уже пятую минуту из семи. Тиканье секундной стрелки нервирует. Эрвин всегда размышляет над ходом до последнего. Он подходит к игре серьезно: потирая подбородок большим и указательным пальцами, он предельно сосредоточенно смотрит на шахматную доску, на этот миниатюрный черно-белый мир. Леви смотрит на Эрвина. — Иногда мне кажется, что эти проволочки — часть твоей дурацкой стратегии, — замечает он, когда сидеть в молчании становится невмоготу. — Может быть. — Я так и думал. — Твой ход, — легким, быстрым движением Эрвин ходит ферзем, и Леви присвистывает, понимая, что его ладье пришел конец. — Что скажешь? — Что ты та еще свинья, — ответ не заставляет себя ждать. — Но это интересно, посмотрим, — Леви склоняется над доской, упирая локти в колени, и оценивает эндшпиль. Становится понятно, что эту партию ему уже никак не выиграть: слева, справа, по вертикали или по горизонтали ему светит цугцванг. И вместо того, чтобы сразу ходить конем, Леви тянет время и размышляет, что если бы их мир сузился до шахматной доски в двадцать четыре сантиметра, то Эрвин точно был бы ферзем. — Мат, — спустя несколько ходов с мрачной торжественностью возвещает Эрвин. — Черт, — беззлобно говорит Леви и позволяет себе свободно откинуться на стуле. Что ему не нравится в шахматах, так это продолжительное пребывание в сидячем положении. После нескольких партий ломит спину, шея ноет, и Леви был бы рад сорваться на тренировочную площадку, если бы не ночь и непогода за окном. — Снег пошел, — в голосе Эрвина скользит довольство от выигранной партии. Взбодрить его совсем нетрудно, и иногда Леви не сопротивляется искушению поддаться ему во время игры. — Не припомню такого в начале декабря… — Да, рано, — подтверждает Леви, поднимаясь со своего места. — Что будем делать, если снег не прекратится? — Ждать, — пожимает плечами Эрвин. — Сам знаешь, что зимой у нас связаны руки. Со столицей уже несколько дней нет сообщения. Говорят, тучи идут с севера, дороги замело. — Ждать. Снова ждать, — шипит Леви сквозь зубы. — Когда придет провиант? — Обещали завтра. — Запасы на исходе. — Я знаю. Они еще говорят о последнем наборе в Легион, о политике — будь она неладна — и о модных идеях новоиспеченного философа Оссура, который ратует за свержение абсолютизма и обретение человеком его первоначальной непорочности и естественности. Эрвин с горькой досадой замечает, что тому недолго осталось. Скоро этот самый абсолютизм придет по его слишком прогрессивную для их времени душу. — Не хочешь выпить? — предлагает Эрвин, совершенно не меняясь в лице. — Нет. Спасибо, — Леви отрицательно мотает головой. — Уже поздно. Мне пора. Он ретируется, потому что предложение Эрвина выпить лежит вне плоскости их привычных отношений. Вне плоскости шахматной доски. А Леви совсем не любит неожиданности и сюрпризы. Леви любит контроль. — Хорошо. Спасибо за партии. Должен признаться, играть с тобой становится все интереснее. — Хочешь сказать, что ученик скоро превзойдет своего учителя? Эрвин лишь усмехается, затем отворачивается к окну, словно персона Леви вмиг ему наскучивает, и подводит разговор к концу: — Доброй ночи. — Доброй. Звук закрывающейся двери врезается в плотную тишину темного коридора. По пути в комнату Леви улавливает отдаленный шепот и неслышно идет на него: уже двенадцатый час, по уставу все разведчики должны спать, ну, или как минимум лежать по койкам. Они с Эрвином не в счет. Они полуночники, повидавшие слишком много, чтобы вот так запросто уснуть по команде отбоя. С безукоризненной точностью, подобно ястребу, Леви атакует двух солдат в кладовой именно в тот момент, когда те рассовывают упаковки с сухофруктами по карманам. Скомканные извинения Леви не принимает — за собственный голод не извиняются, — а вот за воровство грозит пообрубать руки, если поймает еще хоть раз. Мальчишки трясутся от страха, смотрят вытаращенными глазами прямо на капитана и едва-едва кивают в знак того, что все поняли. Леви отпускает их в казарму, стараясь не думать о том, что засыпать на пустой желудок чертовски сложно. Это он знает не понаслышке. Провиант не доставляют ни на следующий день, ни через день, ни через два. Леви добровольно отказывается от обеда и ужина — требует у повара лишь чай, ссылаясь на боли в желудке. Эрвин вообще не спускается в столовую, и Леви подозревает, что тот сам себе объявил голодовку. Далекий от боевого настрой витает в воздухе, но все молча жуют становящиеся все меньше порции перловой каши. — Тебе не кажется это странным? — со свойственным ей напором спрашивает Ханджи. — Сколько дней мы ждем? — Три дня, — спокойно отвечает Эрвин. — Три дня! — негодуя повторяет Ханджи. — Ты ведь прекрасно знаешь, что запасов нет. Остались только какие-то консервы с почти истекшим сроком годности и сухпаек для будущих экспедиций. Мы не можем пустить его в расход. — Ханджи, остынь, — вмешивается Майк. — О чем они вообще думают? — не унимается та. Все на нервах. Никто из командного состава не ел нормально уже несколько дней. Заминка с доставкой провианта перестает казаться случайностью, обусловленной нескончаемыми снегопадами. Из столицы нет вестей всю неделю. Пока Леви считает это не чем иным, как заговором против Легиона, Эрвин пытается втолковать всем, что природные аномалии препятствуют транспортному сообщению между городом и Штабом. — Мы находимся почти в тридцати километрах от Троста, — начинает Эрвин. — И? По пути лежит еще деревушка. В ней вполне можно остановиться и передохнуть… — Она сгорела, — обрывает Майк. — Что? Не знала. Давн?.. — Добраться сюда по такому снегу с возом может быть не так просто… — ровно продолжает Эрвин, словно его и не перебивали. — … или они отказались ехать до нас, — флегматично замечает Майк и приглаживает усы. — Эрвин, Ханджи права. Сидеть в Штабе и ждать — бессмысленно. Нужно самим седлать коней и пускаться в путь до Троста, иначе мы все тут начнем пухнуть от голода раньше, чем разберемся, в чем дело. — Отправимся завтра же! — наградив Майка благодарным взглядом, предлагает Ханджи. — Если отправимся до рассвета, то к полудню уже точно будем там. — Никто никуда не едет, — ледяным голосом подводит итог Эрвин. Все замолкают. — Не переживайте насчет продовольствия. Завтрак состоится по расписанию в восемь часов. На этом все. — Что? Что ты хочешь этим сказать, Эрвин? — Ханджи упирает руки в бока и встает посреди кабинета. — Собрание окончено, Ханджи, — снова говорит Эрвин, надавливая на каждое слово в отдельности. — Я не понимаю. — Идем, — Майк тянет Ханджи за локоть к двери. Та в недоумении поворачивается к нему, негромко уточняет что-то, а затем пожимает плечами. Все знают, что переубедить Эрвина очень трудно, почти невозможно. Леви остается в кабинете. Он молчал все собрание не потому, что ему нечего было сказать, а лишь потому, что Эрвин сам спрашивает, если его интересует чужое мнение. Эрвин не спрашивает, а это значит, что все уже решено. — Что ты задумал? — Леви? — Эрвин вскидывает одну бровь, осознавая, что не один. — Да, я все еще тут. — Разве я не сказал, что собрание окончено? Резкость этих слов неприятно ударяет по самолюбию, и Леви в который раз дивится способности Эрвина соскакивать в тот самый момент, когда он пребывает в твердой уверенности, что тот наконец у него на крючке. — Сказал. Эрвин молчит, и Леви, не решаясь вот так просто уйти, смотрит на тонкое лезвие сжатых губ. Все становится понятно. Эрвин не собирается ему ничего рассказывать, и Леви убеждает себя, что дело тут вовсе не в недоверии. — Тогда почему ты все еще здесь? — Решил, ты поведаешь, как собираешься обеспечить Легион провиантом уже к утру, — честно отвечает Леви. — Обязательно, но не сейчас. Ты свободен, Леви. Вольно. Ничто не бесит Леви сильнее, чем воззвание к субординации, когда они беседует с глазу на глаз. Это чем-то похоже на предательство. Леви наталкивается грудью на это «вольно», как на вытянутую в останавливающем жесте руку — не подходи, не приближайся. — Увидимся за завтраком, Эрвин, — небрежно бросает он и, не заставляя себя ждать, покидает кабинет. Сон никак не идет, и в какой-то момент Леви, изможденный безуспешными попытками уснуть, садится за упражнения в каллиграфии. Он умеет писать и читать, и для него, выходца из Подземелья, это уже большое дело. Однако чем чаще он видит, каким ровным строем тонкие, даже хрупкие буквы выходят из-под перьевой ручки Эрвина, тем сильнее его обуревает желание уметь так же. За красивым почерком можно спрятать свою необразованность и непросвещенность во многих вещах. Леви не стыдится своего происхождения, но предпочитает, чтобы оно оставалось загадкой до тех пор, пока его не спросят лично. Он прописывает букву «у» — ее хвост еще далек от положенного изящества, — когда в коридоре слышатся шаги. Леви откладывает ручку и бесшумно подходит к двери. Неужели голодные мальчишки снова принялись за старое? Дверь неприятно скрипит, когда он в одно движение распахивает ее, намереваясь застать воришек врасплох. Однако вместо этого врасплох он застает Эрвина. Тот замирает на месте и от неожиданного появления Леви нервно сглатывает. На нем форменное пальто с меховой оторочкой на воротнике и обшлагах, а поверх него — плащ. — Какого черта? — спрашивает Леви. — Ты не спишь? — Как видишь. Куда ты собрался? — Леви сам удивляется этому приказному тону, каким он иногда позволяет себе разговаривать с Эрвином. Будь он Эрвином, давно поставил бы себя на место. — Нужно кое-что уладить. Доброй ночи, — безразлично говорит Эрвин и продолжает свой путь. — Эй, стой-стой-стой, — повторяет Леви, стоя на пороге и растерянно глядя вслед. Он вмиг понимает, что у Эрвина на уме. Господи, это же было так очевидно с самого начала. Леви действительно слепец, раз еще и требовал от Эрвина ответа после совещания. Он вихрем влетает обратно в комнату, надевает пиджак, сверху накидывает такое же форменное пальто, почти что впрыгивает в сапоги, и, захватив походный плащ и заперев дверь на ключ, идет догонять Эрвина. — Что ты делаешь? — настает очередь Эрвина негодовать. Они заходят в конюшню, где животные если не спят, то от скуки грызут деревянные части денника. — Сопровождаю тебя, — твердо отвечает Леви, седлая свою лошадь. — Разве я разрешал? — Разве я просил разрешения? — Леви, послушай, — Эрвин останавливается с уздечкой в руках, и Леви отчетливо читает в его взгляде раздражение. Эрвин Смит теряет терпение — на эту картину можно смотреть вечно. — Я сам справлюсь. Мне не нужна твоя помощь. Я хочу, чтобы ты остался в Штабе и прикрыл меня. — Говоришь так, словно не собираешься возвращаться к утру. — Собираюсь. — Тогда в чем дело? Мы просто съездим с тобой в город, справимся о возе с провиантом и вернемся обратно. — Могут появиться непредвиденные обстоятельства. Мы не знаем, какова причина задержки и не козни ли это Военной Полиции. — И ты будешь в одиночку биться против них? — с деланной насмешкой интересуется Леви, хотя на самом деле злость одолевает его в той же степени, что и Эрвина. Почто тот вышел таким упрямцем? — Да, — отрезает Эрвин и застегивает капсюль. — Или ты сейчас же идешь обратно в замок, или получишь дисциплинарное. Эрвин не обращается к беспроигрышному преимуществу своего начальственного положения, не произносит слово «приказ», и это немного радует. Но Леви все равно. Он пропускает перспективу взыскания мимо ушей, потому что давно играет по своим правилам. И одним из них является: «Не позволять Эрвину Смиту вляпываться в дерьмо». Леви вскакивает на лошадь. Эрвин прищуривается, и по тому, как проступают острые желваки, угадывается его гнев. Он больше ничего не говорит, и уже через мгновение они выезжают из конюшни прямо в объятия нечеловеческого холода. Колючий ветер завывает в деревьях, свистит в ушах и немилостиво забирается под пальто. Тело то и дело пробирает дрожь. Пар идет не только изо рта, но, кажется, вообще ото всех не покрытых одеждой частей тела. Чтобы лошадь в темноте не угодила копытами в яму или колдобину, они берут неспешный темп — Эрвин освещает дорогу походной керосиновой лампой. Пламя трепыхается подобно какой-то тряпке. Стоит им отъехать от замка на несколько километров, и Леви запоздало соображает, насколько это безрассудная идея. Безрассуднее только выйти за Стены при свете дня и без снаряжения. Начинается снег, и они оказываются в самом сердце вьюги. Лошади еле плетутся, стылые пальцы намертво примерзают к поводьям, и Леви, равняясь с Эрвином, замечает, что тот стучит зубами. Дьявол! Леви не помнит, чтобы они вообще когда-нибудь выдвигались из Штаба в такую дрянную погоду, а тем более ночью, когда температура достигает своего минимума. Грань между идиотизмом и благородным безрассудством Эрвина поистине очень тонка. Не проходит и получаса, как Леви отчетливо осознает, что они не смогут доехать до города. По мере их продвижения к востоку буран только усиливается. Больше не существует верха и низа, права и лева — только танцующий под стать ветру снегопад. Он кружится вокруг них воронкой, заполняет собой все пространство, сбивая с пути. — Эрвин, — Леви утирает воротником мокрое лицо и пытается перекричать заунывную мелодию ветра. — Эрвин! — тот медленно поворачивается. — Нужно переждать. — Нет. Нам осталось совсем немного. — «Совсем немного»? — переспрашивает Леви. — Всего-то каких-то пятнадцать километров, — по непроницаемому выражению лица Эрвина Леви понимает, что это совсем не аргумент, поэтому предпринимает еще одну попытку: — Лошади замерзли. — И где ты предлагаешь остановиться? — На западе отсюда есть небольшой ельник. — Это бессмысленно. Мы только потеряем время. — А так мы потеряем свои конечности, — яростно говорит Леви. Смешно: он точно не годится на роль голоса благоразумия, но чертов Эрвин не оставляет ему выбора. Кажется, отхвати от того титан кусок во время экспедиции, он так и продолжит биться, ведомый исключительно адреналином и мужеством. Сейчас Леви наблюдает обратную сторону этого завидного упрямства. — Обморожение — это не шутки! Если ты собр… — Что это? — вдруг спрашивает Эрвин и, подняв фонарь выше, кивает в сторону. Леви видит какие-то неровные очертания, поднимающиеся над поверхностью земли. Они молча двигаются в том направлении, и уже через несколько секунд свет фонаря выхватывает из окружающей темноты руины каменных домов. — Наверное, та сгоревшая деревня, про которую говорил Майк, — задумчиво произносит Эрвин. — Отлично, остановимся здесь, — Леви не дает облегчению просочиться в свой голос, иначе принципы Эрвина начнут кусаться. Впрочем, тот, немного помолчав, согласно кивает. Леви не знает, кого благодарить — провидение или случай — за предоставленную передышку в такую жуткую погоду прямо посреди равнины. Это все равно, что найти баллоны с газом, когда титан уже наступает на пятки. Они объезжают несколько домов, а вернее то, что от них осталось: полуразрушенные каменные стены, покрытые снегом, да несколько печных труб, которые так и торчат из-под земли, как гигантские руки похороненных заживо мертвецов. Постройки из дерева, по всей видимости, сгорели подчистую. — Почему люди ушли отсюда? — недоумевает Леви. — Половину домов можно было бы восстановить. — А с чего ты взял, что они ушли? — Ты думаешь, чт?.. — Леви осекается и прикусывает язык. Его передергивает от мысли, что они в прямом смысле слова топчутся по братской могиле. Вокруг неприятно тихо — снег поглощает все звуки. Не отпускает ощущение, что за ними могут следить. Они останавливаются рядом с одним из уцелевших домов. По крайней мере, в нем сохранилась половина первого этажа, где между тремя с половиной стенами образовался сухой островок, неподвластный вьюге. Леви слезает с лошади и на секунду почти теряет равновесие — ноги одеревенели, и он не чувствует пальцев. Под подошвами трещит каменная крошка, стекло и остатки крестьянского скарба. Они заводят лошадей под кров. Эрвин ставит фонарь на пол, ощупывает попону и тихо заключает: — Нужно высушить. Разведем костер. Найди все, что можно поджечь. — Тут все отсырело. — Неважно. Попробуем. Без лишних разговоров Леви стаскивает несколько крупных булыжников к тому месту, где в потолке зияет прореха. Потом он осматривается, скользит глазами по выгорелым стенам и сразу же примечает покалеченного бойца — одноногий деревянный стул. Затем — всякие тряпки и несколько крупных щепок. Должно быть, огонь перекинулся сначала на верхнюю часть дома, и до того, как дошел донизу, его успели потушить. Все свои находки Леви с нескрываемой долей брезгливости укладывает между камнями, а потом достает из кармана спички — эта металлическая коробочка с ним еще со времен Подземного города. Там мрак мог схватить тебя за грудки в любом переулке, в любом доме и за любым поворотом. У Леви от холода трясутся руки, и ему никак не удается попасть по наждачной бумаге. Он чертыхается несколько раз кряду. — Помочь? Не хочется расписываться в своем поражении, однако он борется со спичечным коробком уже несколько долгих минут. Не оборачиваясь Леви протягивает Эрвину спички. — Попробуй, — говорит он так, словно делает одолжение. У Эрвина тоже выходит не сразу, его руки дрожат не меньше. Но даже когда спичка загорается, развести огонь получается с трудом. Леви еще долго усердно раздувает занимающееся пламя. Эрвин приносит откуда-то трухлявый брус и, разломав его на несколько частей, подкладывает в костер. — Надо хоть немного высушить и наши вещи, — замечает Леви и наконец встает с колен. Эрвин кивает, и они начинают почти синхронно снимать с себя плащи и пальто. Так быстрее согреться. Веревки или чего-то, на что можно повесить вещи, под рукой нет, поэтому они раскладывают униформу на грязном полу. В любой другой раз Леви удавился бы, нежели пошел на такое, однако его так знобит, что он просто хочет снять с себя все шмотки и приблизиться к источнику тепла. Воздух постепенно нагревается. — Дерьмо, — безнадежно провозглашает Леви. — Ты не должен был отправляться со мной, — Эрвин устало потирает пальцами виски, смахивает со лба мокрую прядь — Леви только сейчас замечает, что волосы его совсем растрепались, — после чего расстегивает две верхние пуговицы рубашки. В вырезе показывается высокая шея и ямочка между ключицами. Леви вмиг отводит взгляд. — Да, не должен был. Нужно было просто оставить тебя подыхать от холода. Если случай еще раз подкинет такую возможность, то я непременно ею воспользуюсь, — желчная тирада срывается с его губ раньше, чем он успевает произнести ее в своей голове. Подчиненному не подобает разговаривать с командиром в таком тоне. Это — принцип субординации и часть устава, который Леви ни разу не удосужился прочитать. Однако он ни о чем не жалеет. Плевать. Он чертовски зол, хоть и не понимает в полной мере, что именно его злит. К счастью, Эрвин не говорит ни «вы забываетесь, капитан», ни «отставить», а только делает шаг ближе к огню и протягивает руки вперед. Леви видит, что кожа на них неестественно белая. Желание спросить у Эрвина, как он себя чувствует, Леви задавливает на корню. Этот идиот сам виноват, если отморозил себе нахрен руки. Леви и самому не шибко тепло, но костер, шипя и треща, обдает жаром все сильнее, так что по телу проходит приятная дрожь. — Вот, — Эрвин достает из кармана маленькую металлическую флягу. — Боевые сто грамм? — насмешливо уточняет Леви. — Не думал, что ты тако… — он осекается, не имея понятия, что, собственно, хотел сказать. — Какой? — Эрвин отвинчивает крышку и делает два больших глотка. Леви видит, как дергается кадык, и его тоже одолевает жажда. — Держи. Леви берет флягу, против воли соприкасаясь с холодными пальцами Эрвина. Обратно руку он почти что отдергивает, словно обжегся. Горлышко мокрое, и Леви старается не думать о том, что к нему только что прикасались губами. И дело вовсе не в брезгливости. Алкоголь такой крепкий и холодный, что вкус распознается не сразу. — Коньяк? — Да. Я никогда не брал ее в экспедиции, но тут, кажется, она пришлась кстати. — Хоть что-то в сегодняшнем походе организовано на уровне. Леви хочет сесть, поэтому он идет к лошади и снимает седло. Та вопросительно на него смотрит, мол, уже пора? Ленчика нет, поэтому Леви просто кладет седло поближе к костру и опускается на седельную подушку. Эрвин следует его примеру. И вот теперь хорошо: приятная слабость расползается по всем мышцам, в груди жжет от коньяка, и Леви начинает чувствовать свои конечности. Если честно, то он невообразимо устал. Подремать полчаса или хотя бы десять минут, пока кто-то один будет караулить и следить за костром, кажется разумной идеей. Но у Эрвина такой отрешенный, остекленевший взгляд, будто он решает судьбу человечества в данную секунду. Леви тут же понимает, что сейчас Эрвина никак нельзя оставлять наедине с самим собой — мысли, как гиены, растерзают его и перемелют все кости. — Надеюсь, ты не думаешь, что кто-то подлинно умрет с голоду, если мы не успеем к завтраку? Эрвин поднимает на него глаза, и Леви чувствует себя неуютно: они находятся наедине. Совсем. Не так, как в кабинете, где-то на вылазке или в столице, а действительно наедине. На десяток километров вокруг них нет ни единой живой души. И это выбивает из колеи. Леви любит контроль, а вся эта ситуация мало ему поддается. — Не думаю. Но я обещал. Это другое. — В любом случае у нас есть веское оправдание провала, — и Леви неопределенно указывает рукой в сторону дыры в потолке, подразумевая чертов снегопад. — Твой план изначально был утопичен. — С каких пор ты критикуешь мои планы? — спрашивает Эрвин. Только через несколько мгновений Леви понимает, что Эрвин спрашивает не всерьез — уголки его губ едва заметно приподнимаются, и в этом угадывается подобие улыбки. Леви стушевывается и не находит, что ответить. Их всегда что-то разделяло: шахматная доска, карта местности или дубовый стол. Сейчас же Леви может протянуть руку и легко коснуться Эрвина. Той же ямки между ключицами, например. Однако даже под пытками, под угрозой смерти или прорыва титанами Стены Розы Леви этого не сделает. — Шутить изволите? — Нужно же как-то убить время, — пожимает плечами Эрвин. Они приканчивают содержимое фляги, и Леви становится почти жарко. — Считаешь, это не случайность, Эрвин? — М-м? — Я про провизию. — Пока не знаю, — негромко вздыхает Эрвин и вытягивает ноги. Его подошвы почти касаются носков сапог Леви. — Можно предположить, что в этом замешана Военная Полиция. — Заморить голодом — оригинальный способ ударить нас под дых. — Первым делом пойдем к контрольно-пропускному пункту. — Там, вообще-то, тоже сидят шуты из Военной Полиции, — Леви везде мерещится заговор, еще с тех пор, как благодаря интригам Лобова он попал в Легион Разведки. Мир на поверхности представляется ему логовом, в котором тебя с ног до головы оплетают паутиной лжи. — Будем действовать по обстоятельствам. — А ты у нас, значит, герой-спасатель? Рванул посреди ночи в город. Потрясающая затея, — Леви не понимает, зачем уже второй раз пытается завуалированно отчитать Эрвина. — Я — командир, — твердо говорит тот. — И моя обязанность как командира — обеспечивать разведчикам кров над головой и пищу. Я не могу обещать, что все выживут в экспедиции, но хочу хотя бы обещать, что все будут сыты. — Это похвально, — изрекает Леви. Меньше всего он желает, чтобы это прозвучало как лесть или сарказм, поэтому тут же добавляет: — Только в следующий раз будь добр, введи хоть кого-нибудь в курс дела. А то Легион Разведки может остаться не только без завтрака, но и без тринадцатого командира. Эрвин молчит, и Леви читает в этом молчании своего рода протест. Все ясно. Эрвин совсем не жалует тот факт, что Леви увязался за ним. Сердце наводняет странное чувство обиды. Эрвин вовсе не нуждается в нем; замерзший и измотанный, но он бы прекрасно добрался до города и без сопровождения и вынужденной остановки, на которой настоял Леви. Желание прямо сейчас встать, оседлать коня и уехать в направлении Штаба, оставив Эрвина наедине с его необъятной самодостаточностью, разбирает на куски. Леви чувствует еще один прилив досады и брякает первое, что приходит на ум: — Хорошо, что ты не женился, а то бы твоя семья горя с тобой хлебнула… — он сам не свой. Ему кажется, что это не угли трещат в костре, а его натянутые нервы. В мыслях мелькает эпизод, как он однажды посреди ночи шел в сторону кухни и в коридоре столкнулся с Эрвином. Это было около полугода назад. Куда Эрвин ездил и что делал ночью вне Штаба, Леви, само собой, не спрашивал. Однако сильный аромат женского парфюма — какие-то цветы и фрукты, — шлейфом струящийся вслед за Эрвином, был красноречивее любых слов. Тогда Леви впервые не хотелось смотреть Эрвину в глаза. На его удивление, тот миролюбиво улыбается, как будто услышал хорошую шутку, а затем изрекает: — Ты прав. Жениться было бы очень эгоистично с моей стороны. А какое у тебя оправдание? — Что? — Леви искренне не понимает, что Эрвин имеет в виду. — Почему ты не женат? Он не может поверить своим ушам. Кажется абсурдом, что Эрвин всерьез может спрашивать такое. — Я… — он не сразу находит слова. — Я считаю… Разве не странно помышлять о свадьбе и семье, когда титаны в любой момент могут проломить Стены и сожрать добрую часть населения? — Добровольный целибат, значит? — Что-то вроде, — Леви сдержанно кивает и, чтобы окончательно подтвердить смехотворность вопроса, иронически добавляет: — Да и какая женщина сможет со мной ужиться? — Мне кажется, ты преувеличиваешь свою неприспособленность к отношениям, — серьезно заявляет Эрвин. И это совсем не то, что Леви хочет услышать. — Нет, — горечь своей ухмылки на губах он ощущает языком. — Я когда-то был близок к тому, чтобы жениться, но… Леви резко вскидывает голову и смотрит на Эрвина так, как верующий смотрит на проповедника Культа Стен в ожидании великой истины. — Но? — его разрывает между желанием заставить Эрвина во что бы то ни стало договорить до конца и, наоборот, замолчать. — Но, как я уже сказал, в моей должности это немыслимо. — Ты… — Леви облизывает пересохшие губы. — Ты уже был командиром? — Да. Второй раз за эту ночь Леви чувствует себя обманутым. Это «да» превышает и без того почти безразмерный кредит его доверия к Эрвину. По спине течет пот, и Леви передергивает плечами. Он не будет об этом думать. Не будет. Дьявол! Он, конечно же, думает. В голове неукротимый поток картинок: так же, как теперь, горит огонь — на этот раз, правда, в камине, — а Эрвин в расстегнутой рубашке, выставляя напоказ свои ключицы и светлые волоски на груди, сидит и позволяет молоденькой девчушке шептать себе что-то на ухо. Леви практически чувствует, насколько та упругая, мягкая и ласковая. Ее шепот убаюкивает, поэтому Эрвин прикрывает глаза, а на его губах витает таинственная улыбка. Между этими двумя определенно что-то большее, нежели шахматы, один чайник чая на двоих или взаимные колкости. Между ними ночи, проведенные друг с другом в постели, а не над планами экспедиций. — Что ж, — его голос хриплый, словно он молчал целую вечность. — Я посмотрю, кончился ли снег, — Эрвин поднимается первым и устремляется к проему в стене, застегивая на ходу рубашку. Леви безучастно смотрит на желто-красные языки пламени и чувствует себя так, словно внутренности пропустили сквозь каменные жернова. Он чудовищно устал и последнее, что он хочет делать — это снова пускаться в путь до города по этому безжалостному холоду. — Снег еще идет, но это уже не вьюга. Остался максимум час до первого пропускного пункта. — Я понял, — Леви встает, поднимает с пола свое пальто, крепко встряхивает его несколько раз и надевает. Эрвин делает то же самое. Они пытаются потушить костер подручными средствами. Эрвин притаскивает подпаленный гобелен, в оставшемся рисунке которого угадывается крона пышного дерева, и они накрывают им пламя. Огонь сначала шипит, отбивается и выпускает сноп искр в надежде отпугнуть их, но в итоге все же затихает. Леви проверяет натяжение подпруг и собирается садиться на лошадь, когда Эрвин окликает его. — Что? — спрашивает он и в ту же секунду сначала видит, а потом и чувствует, как большая, шершавая ладонь ложится на его лицо, чуть ниже скулы. Сердце Леви перестает биться. Он застывает в этой компрометирующей растерянности и смятенно смотрит на Эрвина. Рука — та самая, на которой, Леви знает, красуется глубокий шрам поперек ладони — скользит по его обветренной коже. Вверх-вниз. Совсем не нежно — нежность страшит Леви, потому что он понятия не имеет, как на нее отвечать, — нет, никакой нежности, наоборот, прикосновения Эрвина сильные, уверенные. Вверх-вниз. Не ведая, что делает, Леви медленно поднимает руки, как будто собирается сдаться. — У тебя сажа вот здесь, — голос настигает Леви буквально за секунду до того, как он обхватывает пальцами запястье Эрвина в намерении не отпускать. Не отпускать, пока тот не скажет, какого черта. Слышится звонкий удар. Защищаясь, Леви отбивает чужую руку прочь от себя — слишком резко для равнодушного человека и слишком больно для неравнодушного. — Я сам, — совершенно ровно говорит он вслух. А про себя в ответ на такой мучительный соблазн произносит: «Господи». — Прошу прощения, — тут же извиняется Эрвин, — я увлекся. Леви трет кожу до красноты, чтобы уж наверняка стереть чертову сажу. Будь проклята эта вынужденная вылазка, будь проклят снегопад и, под занавес, будь проклят Эрвин. Щека горит, и это приносит ему неясное, мстительное наслаждение. Не говоря ничего более, Эрвин хватает лампу, вскакивает на лошадь и выезжает на улицу. Снег все так и кружится, но ветер прекратил свои стенания. Три четверти часа кажутся Леви бесконечными. Реальность будто цепенеет: перед ним крепкая спина Эрвина, подрагивающий в такт шагам лошадиный хвост и холодная темнота. Эта картина словно насмерть отпечатывается на его сетчатке. Начинает светлеть, и из темноты постепенно, один за другим, прорезаются силуэты деревьев, холмов вдалеке да убогих хибарок. К контрольно-пропускному пункту они подъезжают, когда солнце уже всходит над горизонтом, а пальцы Леви снова коченеют. Закутавшись в форменные пальто, желторотые солдатики Гарнизона, на которых сбыли самую собачью работу, объясняют им, что никакого обоза с провизией они не пропускали. Ни вчера, ни позавчера, ни несколькими днями раннее. Круг поиска сужается. Они въезжают в Трост. Люди толпятся на улице, топчутся по неубранному снегу, слышатся крики и детский плач. — Что происходит? — негромко, чтобы его слышал только Эрвин, спрашивает Леви. От холода, усталости и голода он чувствует себя не лучшим образом, и это непонятное смятение горожан внушает ему настоящую тревогу. — Не имею представления, — отзывается Эрвин. Он тоже выглядит обеспокоенным. — Нужно ехать к ратуше. Узнать, в чем дело. — Да тут любого прохожего спроси… — начинает Леви, но его перебивают: — Мне нужна достоверная информация. На главной площади столпотворение. — Эй, ты, — Леви спрыгивает с лошади и обращается к стоящему на обочине старику, — что здесь творится? — А вы, я вижу, военные, — жуя кончик сигареты, медленно произносит старик. — Не знаете, что ли? Провизия, выделенная Стеной Шиной, закончилась уже как пару недель. А урожай этого года сами знаете какой был. Никакой. Вот люди и толпятся всюду. Все ждут, что, небось, прямо с неба посыплются им картошка да бобы, али король сам явится к ним и накормит. — Что? — Леви кажется, что он не понимает ни слова. Все будто происходит в какой-то параллельной реальности. — Харчей нет — вот че, — доходчиво объясняет старик и, сплюнув на снег, степенно удаляется. — Эрвин, ты слышал? — Леви оборачивается, но Эрвина нигде нет. Вокруг него бушует толпа: женщины причитают и возмущаются, их высокие голоса вибрируют в воздухе; мужчины — те, которые не вышли на работу — топчутся на месте и перебивают голод сигаретами; а те, которым есть, что предложить, в ярких красках расписывают, какая хрустящая краюшка хлеба с маслом достанется той девице, которая пройдет с ними вон за тот уголок. Старухи распродают пожитки, разложив их на какой-то клеенке, и умоляюще смотрят хорошо одетым господам вслед. Дети, выпрашивая объедки, дергают взрослых за подолы пальто или шинелей. Леви чертовски знакома эта картина. Картина, от которой у него чернеет перед глазами. Он находит Эрвина у самых ворот ратуши. Председателей городского совета на месте нет, и Леви почти уверен, что те заняты облизыванием оставшегося жира с тарелок. А то, не дай бог, достанется кому другому. — Что будем делать? — Мне сказали, что на днях тут перевернули и обокрали какой-то обоз с едой, — задумчиво сообщает Эрвин. — Это мог быть какой угодно обоз. — Да. Среди этой неразберихи ничего толком не узнать. — Что нам делать? — повторяет Леви свой вопрос. Он растерян и надеется, что хотя бы у Эрвина есть какой-никакой контроль над ситуацией. — Мне нужно отправить пару писем, а затем мы сами пойдем добывать провиант на эти дни. Искренне надеюсь, что Военный Совет пойдет нам на уступки ввиду сложившейся ситуации. — А что будет со всеми этими людьми? — Я же говорю, мне надо написать пару писем, — голос, которым Эрвин говорит это, вселяет призрачную надежду. Они заходят в первый приличный трактир, перед входом передав порядком уставших и продрогших лошадей на попечение половому. В помещении практически пусто. Только какой-то забулдыга, стоя у барной стойки, качается из стороны в сторону, как если бы исполнял медленный танец. У него нездорового цвета лицо с расширенными порами, заплывший взгляд, а в руке литровая кружка какого-то пойла. Леви мерзко уже от того, что он на него смотрит. Эрвин тут же просит подать чего-нибудь погорячее — чай или кофе. Владелец с прискорбием разводит руками и говорит, что остался только грог. Губы Эрвина сжимаются в одну тонкую линию, а зрачок словно заледеневает внутри радужки. Леви знает это выражение — крайняя степень задумчивости или удрученности. — Давайте грог, — соглашается Эрвин. — И бумагу для письма, чернила, конверт, сургуч и ручку, пожалуйста. — Хорошо, господин. — У вас совсем нет никакой снеди? — Леви не голоден, ему просто любопытно. — Только остатки картофельного супа… Но я не рискну предложить его кому-нибудь съесть. Хлеба не привозят уже больше недели. И никаких вестей из столицы. Нас списали со счетов, помяните мое слово! Голодомором решили избавиться от лишних ртов. Так теперь это в наши дни делается! Да спасет нас всех провидение! — Довольно, — обрывает его Леви. — Что там насчет грога? Эрвин сидит напротив, подперев голову рукой и закрыв глаза. Леви впервые видит его таким изможденным, а тем более полуспящим. Это все равно, что повернуться спиной. Все равно, что остаться безоружным. Все равно, что довериться. Черт возьми, сколько времени прошло, прежде чем они перестали смотреть друг на друга волками? Невероятно. Достать сейчас клинок из голенища сапога ничего не стоило бы. Нет, не сейчас. Еще раньше. На подъезде к городу, среди тех бесконечных холмов. Или там, в полуразрушенном доме, в тот самый миг, когда Эрвин бесцеремонно позволил себе войти в его личное пространство и коснуться — вытереть с лица сажу, как какому-то шебутному мальчишке. Одно ловкое движение, один глубокий порез, и Эрвин уже не смог бы отказать ни одной восхищенной девчушке, не смог бы никого мучить своим безразличием. Отвратительный на вкус грог действительно согревает. Эрвин пишет письма быстро, почти не отрывая ручку от бумаги. Буквы ровные, стройные, с минимальным наклоном вправо. Леви молчит. Ничего не спрашивает. Вопросы, множество вопросов, готовы вырваться наружу, но он знает, что Эрвин ненавидит, когда его отвлекают от документов. — Где еще можно найти работающих бакалейщиков? Я знаю, что они есть, — Эрвин отставляет кружку и поднимается из-за стола. — Вы имеете в виду тех, которым еще осталось, чем торговать? — Да. — Я слышал, что господин Майерс продает еще крупы. Но вы ведь представляете, по каким ценам он их продает, учитывая обстоятельства? — Да, — повторяет Эрвин. — Сколько с нас? — Десять золотых. — Что? — несдержанно восклицает Леви. Чувство голода дает о себе знать, порабощает его, и осознание этого бесит еще больше. Он зол, раздражен и ничего не может с этим поделать. — Какого черта? Это была коровья моча, а не ром! Еще и подслащенная каким-то дерьмом… — Леви, — даже не глядя в его сторону, осаждает Эрвин. А затем протягивает трактирщику деньги. — Вот. Тот раболепно кланяется и провожает их до двери. Перед выходом Леви видит, как пьянчуга у барной стойки салютует ему кружкой и расплывается в глупой улыбке, напоминающей оскал. Они быстро идут к ближайшему почтовому ящику, и Эрвин забрасывает в него два письма. Леви до сих пор не уверен, стоит ли сейчас заводить разговор о том, какой у них план. Впрочем, это не играет большой роли: что бы там ни было, он все равно последует за Эрвином. Словно угадав его замешательство, Эрвин заговаривает первым: — Нужно пойти к этому Майерсу и купить провизии. Если правительство действительно собирается морить нас голодом, придется растягивать запасы настолько, насколько это возможно. — У нас есть еще сухой паек, — замечает Леви. — Да. Если перевести Легион в режим продовольственной экономии, мы сможем продержаться чуть больше месяца. Может, полтора. Леви кивает и чувствует, как его одолевают воспоминания. Он не может им противиться, и они заполняют его разум: вот кто-то зарезает собственного коня, потому что не ел ничего почти неделю, вот кто-то ложится передохнуть в переулке и больше никогда не просыпается, а вот какая-то девушка продает унаследованное от матери ожерелье. В Подземном городе нет ни кошек, ни собак, ни голубей. Однажды Леви видел, как один старик грыз собственный кожаный ремень, то и дело отплевываясь. А еще был паренек с обезумевшими глазами, который на раздаче схватил чужой кусок хлеба. Запальчивая толпа принялась избивать его, пыталась отобрать хлеб, а паренек, как будто не чувствуя никакой боли, кроме как в желудке, не обращал ни на кого внимания. Из носа у него текла кровь, и тот кусок хлеба он глотал — не жевал — вперемешку с собственными слезами и кровью. Леви неприятно мутит. Рядом с бакалейной лавкой гудят горожане. Слух о том, что у Майерса еще остались крупы — рис, гречка, горох и перловка, — разнесся за считанные дни. Конечно, можно догадаться, что все продукты едва ли первой свежести, хотя цены и пытаются убедить в обратном, но в таком положении, в каком оказался Трост, выбирать не приходится. — Сколько килограмм перловки вы можете предложить? — спрашивает Эрвин, когда они протискиваются к прилавку. Люди вокруг или просто глазеют, или торгуются в надежде хоть немного снизить цену. — Сорок килограмм, — отвечает Майерс и, приоткрыв рот, облизывает языком верхний ряд желтых зубов. Леви хочется сбить всю спесь с этого воротилы одним точным ударом по сонной артерии, но, к сожалению, сейчас Майерс им нужен. У него есть еда, а это значит, что он хозяин ситуации и может позволить себе диктовать условия. — Мы возьмем все. А горох? — Всего тридцать. Сегодня-завтра разберут, так что советую вам не раздумывать почем зря. — Берем и горох, и перловку. — Этьен, — прикрикивает Майерс на своего помощника, худого мальчишку со впалыми щеками и красным носом, — тащи сюда мешки, да побыстрее! — Сколько? — голос Эрвина становится тише и слабее, а поза — чересчур расслабленной. Леви уверен, что он уже придумал, как сыграть выпавшими картами так, чтобы умаслить Майерса и вынудить его пойти им на уступки. — Сто пятьдесят золотых. От этой суммы волосы у Леви встают дыбом, и, прикусив язык, а вместе с ним и готовые вырваться наружу проклятия, он вмиг вскидывает голову на Эрвина. Тот бледен, как полотно. — Чт-о?.. — невнятно проговаривает Эрвин, а затем хватается рукой за прилавок и начинает проседать, как тесто. Его глаза медленно закрываются. — Эй, — Леви хватает мгновения, чтобы сообразить, что что-то не так. И первая неотфильтрованная рассудком мысль точечно бьет по нервам: кто-то подошел сзади и пырнул Эрвина ножом. Леви кажется, что он уже видит, как пальто пропитывается кровью, а из спины торчит рукоятка, словно Эрвин — механическая кукла, которую нужно завести. Леви кажется, что он уже чувствует головокружительную ярость и отчаяние, которые захлестнут его, если Эрвин уйдет вот так. Столько всего не сделано, столько всего не сказано. Все происходит слишком медленно и слишком быстро одновременно. Секунда, и Эрвин почти лежит грудью на столешнице, еще секунда, и он падает на пол. — Эрвин! — Леви стремглав кидается к нему. Любопытные покупатели обступают их кольцом. — Ты меня слышишь? — он кладет два пальца на шею и пытается нащупать пульс. Ключевое слово — пытается. Как бы собран он ни был на поле боя, как бы ни был готов к любым неожиданностям, сейчас его по рукам и ногам связывает паника. В висках стучит кровь, голоса вокруг мешают сосредоточиться, а руки подрагивают от волнения. Наконец Леви чувствует слабый пульс и облегченно выдыхает. — Принесите воды! — Этьен, стакан воды! — орет Майерс помощнику, а затем, повернувшись к Леви, совсем недружелюбно кидает: — Отодвиньте его подальше. В угол. Ни пройти, ни проехать, черт бы вас побрал! — Да пошел ты! — огрызается Леви и, зарываясь пальцами в волосы Эрвина в районе затылка, приподнимает голову того над полом. Вторая рука инстинктивно забирается под спину, ощупывает лопатки, чуть ниже, поясницу. Никакой рукоятки Леви не обнаруживает, и от сердца отлегает. — Вот, — расторопный Этьен присаживается на корточки и протягивает Леви стакан воды. — Что с ним? — Эрвин, — зовет Леви. Он никак не может определиться, плеснуть ли Эрвину водой в лицо или лучше дать ему ее выпить. А если выпить — то как? Ответ приходит сам собой, а вернее Эрвин открывает глаза. Взгляд у него пустой и невидящий. — Эй, ты слышишь меня? Эрвин? — Да, — голос у него какой-то бесцветный. — Что… что случилось? Леви хочет задать тот же вопрос, но тут его осеняет. — Как давно ты ничего не ел? — Что? — переспрашивает Эрвин, еще не полностью включенный в реальность. — Сколько дней ты не ел? — терпеливо повторяет Леви. — Четыре. Или пять. Дай мне подняться. — Куда тебе? Эрвин пытается сесть, и, к своему стыду, Леви понимает, что все это время гладил его по голове. Страх быть разоблаченным так глупо заставляет холодеть все нутро. Леви отстраняется нарочито быстро и тут же отводит взгляд, пока Эрвин позади него, собирая себя по кусочкам, силится встать на ноги. — Посиди, — это звучит почти как приказ. Леви подходит к Майерсу и злым шепотом ставит ультиматум: — Или ты принесешь мне сейчас же кусок хлеба, или мы не покупаем никакие килограммы твоей дряни. И не говори, что хлеба нет. Я тебя насквозь вижу. — Сто грамм хлеба стоят пятнадцать золотых. — Ты не понял, что я сказал? — Леви перегибается через прилавок, хватает Майерса за ворот и от души встряхивает. Слышится звон мелких монет в карманах. — Десять, — гнилое дыхание обдает Леви. — Пять. — По рукам, — хрипит Майерс и замахивается кулаком. Леви отражает удар, и Майерс на миг теряет равновесие. Никто из посетителей лавки не вмешивается, все, замерев на месте, наблюдают за сценой. Какая-то женщина зажимает накрашенный ярко-красной помадой рот ладонью. Впрочем, Леви полагает, что теперь, когда Майерс во всеуслышание продал хлеб за пять золотых, начнется мятеж. Если не теперь, то точно в обозримом будущем. Чем больше голод будет порабощать чужую волю, тем выше вероятность, что в один прекрасный день народ в поисках еды просто разгромит эту лавку. После того, как пять золотых оказываются на прилавке, Майерс протягивает ему кусок хлеба не больше ладони. — Это шутка? — Бери, что дают! Скоро это станет дневной порцией, потому что правительство решило скормить нас друг другу, — пророческим тоном возвещает Майерс. Леви не отвечает — нечего. Возможно, в словах Майерса даже есть доля правды, но он скорее провалится сквозь землю, чем скажет об этом вслух. Сидящий на стуле Эрвин встречает его тяжелым взглядом. Настигнутый слабостью плоти он выглядит как никогда уязвимым. — Ешь, — Леви протягивает хлеб. Тот мягкий в середине и чуть подсохший по краям. Может, и не сегодняшний, но точно еще вкусный. Во рту собирается слюна, и Леви стремится сглотнуть ее как можно скорее. Сам он не ел нормально несколько дней кряду, перебиваясь чаем и отрубными сухарями. Но это ничего. В Подземельях он часто голодал, и теперь даже рад этому своеобразному опыту. Он сможет легко отказаться от еды, голод не сломит мужество, пока он будет отдавать свой хлеб Эрвину. — А ты? — Что я? — Леви изображает непонимание. — Ты ведь тоже голоден. — Нет, не голоден. Просто бери и ешь, иначе я самолично затолкаю тебе этот кусок хлеба в глотку. Эрвин молча берет хлеб и делит его на еще меньшие куски. Несколько он сразу кладет в рот и долго-долго жует, а остальные протягивает Леви. Но Леви тот человек, который идет до конца, поэтому он с насмешкой смотрит на хлеб, а затем отворачивается. — Как мы утащим все эти мешки? — задает он насущный вопрос. — Навьючим одну лошадь, а на второй поедем вдвоем. — Я поведу. — Нет. — Да. Еще не хватало, чтобы по пути ты хлопнулся в обморок. Этот хлеб тебя надолго не спасет. Тебе нужно нормально поесть, — высказывается Леви. Ему хочется добавить что-то вроде «и не вздумай пререкаться», но он одергивает себя. Эрвин — не маленький мальчик, чтобы его отчитывать. Эрвин — всего лишь идиот, взваливающий на себя слишком многое. Слишком все. Перенять контроль и хотя бы частично освободить того от ответственности представляется Леви хорошей идеей — кто еще заставит Эрвина передохнуть? — Половину пути. — Что «половину пути»? — Ты поведешь. Потом поменяемся. Леви закатывает глаза, понимая, что спорить с Эрвином бесполезно. Тот всегда упорствует до последнего. Леви соглашается, но про себя зарекается, что ни за что не отпустит поводья. Не один Эрвин умеет стоять на своем. Они покидают бакалейную лавку. Этьен добровольно вызывается помочь им дотащить тяжелые холщовые мешки до трактира, при котором они оставили лошадей, а также помогает навьючивать одну из них, за что получает от Леви несколько медяков. Прежде чем взобраться на лошадь, Эрвин берет Леви за запястье, поднимает его руку и кладет что-то в ладонь. Холодные пальцы в который раз за эти двадцать четыре часа дотрагиваются до него. Меньше всего Леви хочет, чтобы это вошло в привычку. На ладони оказывается один твердый хлебный шарик. Вестимо, от того самого куска хлеба, о котором Леви даже запретил себе думать. — Ешь. Это приказ, — припечатывает Эрвин. — Эрвин, — вздыхает Леви. — Мне затолкать тебе его в глотку? — Нет. Леви кидает хлеб в рот и невольно представляет, как Эрвин действительно осуществляет свою угрозу. Голод развязывает ему не язык, а воображение. Эрвин без стеснения обхватывает его руками поперек живота, а бедрами вжимается в его зад. Льнет грудью к спине в своего рода объятии. Не меньше чем необходимо, чтобы удержаться на лошади, не больше чем нужно, чтобы случайный свидетель начал строить досужие домыслы. Эта поза никого не должна смущать — обстоятельства вынуждают их путешествовать вдвоем на одной лошади. Ничего не попишешь. Здесь нет никакого подтекста, сальной двусмысленности и даже надежды. Леви чувствует дыхание Эрвина на макушке и заклинает свои уши не пылать. Тепло чужих рук прожигает одежду, и Леви кажется, что потом он найдет следы этих прикосновений на коже. Он хочет их найти. Они проезжают сгоревшую деревню, которая послужила им ночью спасительным пристанищем, и Леви обращает внимание, насколько глубоко увязли под слоем снега уцелевшие стены полуразрушенных домов. Издалека кажется, что деревню накрыло пенящейся белой волной — она вот-вот схлынет, и предметы снова приобретут четкие контуры, линии и тени. — Смотри на дорогу, — чтобы ветер не унес слов, Эрвин говорит ему это в самое ухо. Леви резко дергает головой в сторону, как будто голос Эрвина неприятен ему. Как будто. Несмотря на холод, Леви невыносимо жарко. У него горит лицо и гулко бьется сердце, так что хочется сунуть руку под ребра и сжать его в кулаке, усмиряя. До самого Штаба они так и не меняются местами. Черт знает, что заставляет Эрвина отказаться от своего первоначального намерения, но он ни разу даже не заикается об этом. Когда кольцо рук разжимается, Леви наконец может свободно вздохнуть. Их встречают караульные, прибегает обеспокоенная Ханджи, затем Нанаба, Майк… Все возвращается на круги своя. Почти все. Леви ощущает в душе мучительную смуту, а в желудке — невиданный голод. К своему стыду, на горячий водянистый суп, который им в мгновение ока обеспечивает Ханджи, он набрасывается первым. За закрытыми дверьми Эрвин рассказывает капитанам отрядов о неутешительном положении вещей. Одно из отправленных им писем предназначалось Военному Совету, второе — продовольственной мануфактуре, поставляющей Легиону продукты. Надежды, что быстро удастся восстановить справедливость и выяснить, в чем, собственно, дело, нет и в помине — это Эрвин заявляет открыто и без обиняков. Как и то, что завтра же отправляется в столицу. Пускать все на самотек совсем не в его стиле. И Леви не сомневается, что Эрвин вернется или с целым обозом провизии, или на обозе, ногами вперед. О втором варианте он старается не думать. Правду от солдат пока что утаивают. Впрочем, они и сами скоро догадаются по уменьшающимся столовым порциям. Леви не предлагает свою кандидатуру в качестве сопровождающего, ведь Эрвин достаточно ясно дает понять, что с делами внутри Стен он справится сам. А Леви не настаивает. В дверь стучат совсем тихо, так что Леви первую секунду думает, что ему показалось. Эрвин не проходит в комнату, так и остается стоять на пороге, устало прислонив голову к косяку. Отбой дали несколько часов назад, и Леви отчего-то радостно, что Эрвин вот так, без особых колебаний, стучится к нему. Так, будто знает, что Леви засыпает только под утро. — Тоже не спится? — пытается шутить Леви. За «тоже» он вмиг сам пристыжает себя. — Что-то вроде. Решил снова отправиться с ночи. — Да, так быстрее. Тем более погода располагает. Чего пришел? — Хотел поблагодарить, — просто говорит Эрвин, и Леви хочется тут же закрыть дверь перед его носом. Благодарности ему ни к чему. Если Эрвин не пришел просить его поехать с ним, то к черту всю эту ерунду. — Ясно, — совсем тихо говорит Леви, даже не собираясь спрашивать, за что. — Не за что. — Я серьезно. Если бы не ты, то не уверен, что эта поездка закончилась бы для меня благополучно. — В лучшем случае ты бы просто замерз в сугробе. Весной мы бы захватили тебя с собой, уезжая на экспедицию. По этому поводу можешь не волноваться. Эрвин негромко отрывисто смеется, а потом как-то неуверенно приглаживает свои волосы, пропуская пряди сквозь пальцы. Леви не может оторвать взгляд от этого движения. — Значит, все хорошо. Нет, думает Леви, совсем не хорошо. — О нашем разговоре тогда, — кашлянув, продолжает Эрвин, — в том доме. У костра. Я просто хотел сказать, что уживаться с тобой нетрудно. Трудности ты воображаешь себе сам. — А, это, — Леви чувствует, как в горле встает ком. Он сглатывает несколько раз, но все бесполезно. Теперь его только запивать. Жаль, что у него нет такой походной фляги, как у Эрвина. — В общем, это сидело у меня в голове, и я не мог не сказать. — Понимаю. — Оставляю Легион на вас, — Эрвин распрямляет плечи, поднимает воротник пальто и надевает перчатки. — Сыграем в шахматы после моего возвращения? — Только если вернешься с обеими руками, — язвит Леви, хотя в душе надеется, что, поставив Эрвину этот ультиматум, действительно вынудит его вернуться целым и невредимым во что бы то ни стало. — Обещаю, — легко отвечает тот и, махнув несколько раз рукой, желает спокойной ночи. Леви делает один шаг вперед, а затем два назад. Эрвин исчезает за поворотом, и прежде чем все вокруг погружается в тишину, финальным аккордом слышится, как скрипят несмазанными петлями главные ворота. Один шаг вперед, два назад. Ни одна шахматная фигура так не ходит. Так ходит только Леви. Так ходит только Леви, которому давно поставили шах и мат.