Если бы я мог, я бы взял вашу руку

      Холмс стоял у окна, делая вид, что рассматривает ожерелье клиента, держа его в левой руке. То, что он занимался этим почти четверть часа, могло показаться необычным для случайного наблюдателя, но Уотсон уже давно привык к подобному методу сбора данных и поэтому не обращал на это никакого внимания.       Фактически Уотсон вообще ничего не замечал за последние двадцать семь минут — с тех пор, как налил им по чашке чая. После этого он задремал за брошюрой о новом методе лечения скарлатины.       Поскольку Холмс не позволял себе пристально смотреть на своего друга, сейчас он посвятил часть своего внимания наблюдению за отражением Уотсона в затемненном окне их гостиной. Голова Уотсона медленно наклонилась вперед один раз, а затем снова. Когда подбородок Уотсона опустился на грудь, его глаза закрылись.       Холмс остался у окна в течение ещё одной минуты, пока убедился, что его друг крепко спит. Затем он медленно повернулся, чтобы рассмотреть эту сцену во всей красе: Уотсон в рубашке, стянутой подтяжками, брошюра лежит на его коленях, руки свободно согнуты.       Холмс молча подошел и опустился на одно колено сбоку от кресла. Теперь он мог свободно разглядывать. Свет от огня бросал тени на лицо Уотсона. Его грудь поднималась и опадала в ритме его тихого дыхания: регулярное, успокаивающее движение. Мазок сажи испачкал его брюки чуть ниже правого колена, чему виной камин того мрачного отеля, где пришлось побывать днём во время расследования.       Быстрое, лёгкое касание пальцев к шее Уотсона позволило бы Холмсу узнать, так ли тепла там кожа, как это кажется с виду. Холмс воображал, что дотрагивается ещё и ещё: кожа Уотсона мягко подаётся, под рубашкой ощущаются твёрдые мышцы, а контуры его тела рассказывают истории, которые Холмс никогда прежде не слышал. Но пальцы Холмса лишь крепко сжались в воздухе над коленом. Он не вторгался. Он не трогал, как бы сильно он этого не хотел.       Если бы такая вещь была возможна — но это было бы совершенно невозможно, он напомнил себе твердо — то всё должно происходить по инициативе Уотсона или не происходить вообще. Холмс и без того сделал слишком много, чтобы увлечь своего друга по пути интриг и опасности; он не позволил бы себе толкнуть Уотсона к тому, что считается грубой непристойностью.       Холмс позволил себе на мгновение закрыть глаза, сохранив память о тихо спящем Уотсоне, а затем вскочил на ноги, чувствуя себя необъяснимо утомленным.       — Уотсон, — тихо сказал он. Уотсон пошевелился, но не проснулся, и Холмс решил оставить его там. Но в то же время сон в неудобной позе имел бы для него неприятные последствия, и Холмс не позволил бы своему другу страдать, если мог это предотвратить.       — Уотсон, — позвал он громче.       Голова Уотсона медленно поднялась. Он повернулся к Холмсу, как цветок, ищущий солнце, даже до того, как открыл глаза. Он моргнул дважды, и его рот сложился в грустную усмешку, спрятанную усами.       — Я только начал дремать, — сказал он.       — Да, — Холмс обратил свои глаза, но не своё внимание, снова к окну. — Вам лучше лечь спать, иначе утром вы не будете готовы погнаться за похитителями драгоценностей.       Холмс слушал ответ Уотсона, но он не ожидал, что теплые пальцы обхватят его руку, посылая трепет прямо в сердце.       Уотсон крепко держал Холмса за запястье.       — Мне приснилось, что вы полезли в огонь, чтобы достать это ожерелье. Вы обожгли свою руку.       — Неужели, Уотсон? Даже ваше подсознание должно знать, что у меня больше здравого смысла.       — Я не могу сказать, что знает мое подсознание. — Уотсон придвинулся к столу, и в отражении на оконном стекле Холмс заметил, как его друг вздрогнул, когда перенёс вес на раненую ногу. — Тем не менее, я рад, что вы целы и невредимы. — Он приложил большой палец к ладони Холмса, а затем отпустил руку: — Доброй ночи.       Слушая постепенно удаляющийся звук шагов Уотсона, Холмс сосредоточился на ощущении давления пальцев на его кожу. Он отложит это прикосновение в памяти, сказал он себе. Он сможет обойтись без большего.