Мандаринки

      Бакуго не умеет устраивать праздники. Бакуго не имеет праздничного настроения. Бакуго совершенно не знает, как порадовать людей в Новый год… но Бакуго сохраняет несвойственное себе ледяное спокойствие и знает, что справится совершенно с любой задачей.       Совершенно с любой.       Близится Новый год, все вокруг него носятся с мандаринками, подарками, мишурой и всякой прочей хренью, от которой Бакуго всегда был далёк. Он даже в детстве очень редко интересовался праздником, предпочитая почитать ещё комиксов про обожаемых героев. Его особенно привлекали разве что бенгальские огни, но и к ним он со временем охладел. Если, конечно, такой парень, как он, вообще умеет охладевать.       А сегодня у него были, откровенно говоря, проблемы. Он хотел устроить праздник, но не себе. Он хотел сделать этот праздник запоминающимся… но, опять же, не для себя. А для одного красноголового придурка, который сейчас рубится в приставку и громко ноет, когда проигрывает. Бакуго слушает это, улыбается и понимает, что этот человек — лучшее, что с ним случалось, самое-самое тёплое и светлое.       И ему чертовски повезло, что этот человек случился именно с ним. Только вот, как сказать ему, он не знает. Точнее, даже не хочет. Бакуго боится, что этим всё испортит. Да, «Бакуго» и «боится» стоят в одном предложении и даже рядом. Его это всё откровенно бесит.       Он смотрит на миску с фруктами и делает пару шагов в сторону. У него с детства аллергия на мандарины, может, именно поэтому у него не бывает новогоднего настроения. А потом он слышит громкое киришимино «Эх-х, вот бы человека, который бы мне чистил мандарины». И у Бакуго в мозгу щёлкает. Кто-то там ещё шевелится, мол, это утешительный приз, обещают почистить ему мандаринку, а Бакуго будто током пробивает — ну уж нет, никаких призов утешительных.       И складывает в карман толстовки лежащие в вазочке три мандаринки, пока никто ничего не увидел. Потом думает и одну достаёт, тут же начиная счищать тонкую шкурку. Резкий запах цитрусов бьёт ему прямо в ноздри, дышать становится тяжело. Уши заложило, он едва слышит, что на кухню зашёл Каминари и громко крикнул, что мандарины кончились. Бакуго сквозь зубы молится, чтобы нигде не было запасов.       Запасов нет. И можно бы, по идее, выдохнуть, да вот дыхание спёрло — надо бы до комнаты дойти, таблетки выпить, только вот что-то им движет… не то, что обычно.       — Оу, Бакуго, — подошедший к холодильнику за бутылкой газировки Каминари смотрит на Бакуго. — Не думал, что ты… жалеешь мандарины.       И он понимает, что у него глаза слезятся, а потому это выглядит будто он оплакивает несчастный фрукт.       — Заткнись и свали, — шипит он, а потом вытирает тыльной стороной ладони глаза. Жжётся. И зачем он вообще это затеял?..       — Ну… ладно, — Каминари уже давно знает, что к Бакуго лезть — такая себе затея, лучше глотнуть газировки с фруктовым привкусом и обжигающими пузырьками, да свалить подобру-поздорову. Так будет, как минимум, безопаснее.       Бакуго снова остаётся на кухне один, ему слышится глупый смех Каминари и разочарованное киришимино «Хэй, а как же мандаринки?». Бакуго смеётся. Сквозь зубы и желание выкинуть этот оранжевый шарик куда подальше.       Дочистив эту мандаринку, он наконец-то выдыхает, прячет её в карман, а потом уходит. От него, кажется, несёт цитрусами, только вот никто ничего не говорит. Его зовут присоединиться, но он как обычно отказывается. Пофиг, что каникулы, и скоро все разъедутся по домам. Пофиг. Он не может находиться рядом с Киришимой, потому что он не знает, как себя с ним вести. Ему признание, что он влюблён, далось крайне тяжело. Даже самому себе. И хотелось бы, чтоб Киришима автоматически всё это знал, чтобы он догадывался обо всём, чтобы видел насквозь и не заставлял Бакуго произносить эти слова… только мир так не работает. А говорить Бакуго не умеет. И признать это было тоже очень сложно.       Очищенную мандаринку он оставляет на столе у Киришимы. Его дверь была открыта, только вот даже если бы была закрыта, то проблемой бы это не было. Они давно обменялись ключами от комнат — друзья всё-таки — имеют право ходить друг к другу как к себе, периодически даже ночуют вместе, когда засматриваются фильмами… хах. Они любят одинаковые фильмы, в файтинги за одних персонажей режутся, обожают одни и те же игры и читают комиксы… про одних и тех же героев. Разве что в музыке почти не сошлось, но и тут можно найти хоть какие-то компромиссы. Бакуго не воротит от Киришиминой «альтернативы», а Киришима вполне готов слушать любимый Бакуго «металл». И то, что Бакуго нашёл кого-то, кто его настолько понимает, действительно какое-то чудо.       И вот. Всё. Он оставил там мандаринку. Очищенную. Мерзко пахнущую цитрусами. Ну, логично, цитрус пахнет цитрусами… а вот Бакуго от этого воротит. Но кто ж знал, что Киришима может поглощать их в неимоверных количествах!..       У Бакуго и ладони тоже пахнут мандаринами, хотя он трёт их в ванной уже несколько минут. Ему мерзко чувствовать этот запах — таблетки он принял, его теперь не колотит аллергия, но всё равно. Мерзко.       — Йо, Бакубро! — смеётся Киришима, тоже заходящий в ванную и тоже направляющийся к умывальникам. От его рук несёт мандаринами, Бакуго еле сдерживается, чтобы не послать друга нахуй. Друга ли? Можно ли назвать другом человека, которому ты чистишь мандаринки, чтобы их никто больше не чистил? Мандаринки, которые всей душой не можешь терпеть. Бакуго теряется в догадках.       — Ага, — сухо отвечает, продолжая намыливать руки. Даже едкий запах ментола не перебивает этот запах, как ему кажется, он матерится сквозь зубы и выдавливает ещё мыла.       — Ты сейчас руки себе в порошок сотрёшь, — смеётся Киришима, просто споласкивая ладони от сока, а потом хлопает по плечу Бакуго, обдавая того этим-блядским-запахом-мандаринов. Бакуго хочет скинуть руку, да только вот тело откровенно не слушается. — Прикинь, мне мандаринку почистили! Просто так! Вот на кухне мандаринок нет, мы послали!..       Говорливости Киришимы нет предела, он смотрит на Бакуго, а Бакуго старается не дышать — спугнуть боится. Ему нравится этот голос, ему нравится чувствовать ладонь на своём плече… но мандарины!.. он готов смириться даже с любовью Киришимы к кроксам, но не к мандаринам. Или готов. Если перетерпеть.       —…и я вот думаю, у меня, кажется, тайный поклонник появился! — Киришима всё так же смеётся, потом сжимает плечо Бакуго и слегка его тормошит, раскачивая при этом и парня. — Хэй, ты чего застыл?       Из кармана Бакуго выпадает неочищенная и украденная с кухни мандаринка. Бакуго матерится сквозь зубы.       — Оу, не знал, что ты тоже любишь мандарины, — Киришима хлопает глазами, а Бакуго хочет ему врезать. — Я думал, у тебя на них аллергия.       — Так и есть, дебил!       Бакуго находит в себе силы оттолкнуть ладонь и, даже не выключив воду, свалить. Руки последний раз от пены отмыл и ладно. В свою комнату от такого провала бежать нет смысла, он бежит на улицу — пройдётся по зимнему городу, мозги на место встанут. Это ж какой пиздец. Это ж как можно было так спалиться. Это ж вообще, что за херня, вашу мать, происходит, почему у него настолько сильно колотится сердце и за что ему вообще всё это досталось?!       Он не знает, пинает урну, она звенит, он матерится, она шатается. Вот и поговорили. Вот бы так и со всеми. Идеальное взаимопонимание, прекрасный диалог, а главное — короткий. Блядь. Бакуго чувствует себя придурком — мог сказать, что, мол, да, любит мандарины. Или что-то другое. Только вот мысли запутались, а слова были произнесены как-то сами собой, непроизвольно. И Бакуго сейчас смотрит на заснеженные дороги и думает, что он придурок, и что ни о чём Киришима не догадается. Наверное. Он ведь тупой, как пробка.       Можно и в общежитие вернуться. Понять, что никого уже нет в общей комнате, кроме лениво разлёгшегося Тодороки, который читает книгу или спит — его не понять, лицо в другую сторону отвёрнуто, и такого же расслабленного рядом с ним Деку, который хрен пойми чем занят… но просто есть. Бакуго не хочется с ними даже ругаться, а потому он поднимается к себе. И нервно находит дверь в свою комнату открытой.       Сердце Бакуго стучит где-то в ушах.       — Слушай, я тут как бы, ну… — Киришима мнётся, вскакивая с его кровати, машет руками, пытается оправдаться, — фильм нашёл классный, давай посмотрим!..       Бакуго хочется послать его нахуй и поцеловать. Он кивает головой в сторону кровати — они ложатся на неё плечом к плечу и смотрят, иногда зажёвывая драмы и битвы пиццей или чипсами. Только в этот раз у Киришимы в руках отвратительные мандаринки — из-за усиленных движений руками Бакуго их сразу и не заметил.       Они снова заваливаются на кровать, подминая под себя подушку и устанавливая ноутбук так, чтоб это было удобно. Киришима тянется к приготовленным и рассыпанным перед самым носом фруктам, а Бакуго едва не матерится сквозь зубы.       И тянется сам. К той же, к которой лез Киришима. И чистит её просто так, скидывая шкурку на кровать — потом стряхнут. И запах уже кажется не таким и мерзким, и Киришима под боком такой тёплый и красный, почти сам как грёбаная мандаринка. Только эту мандаринку Бакуго любит. Наверное. Ну, она ему нравится и не вызывает рвотного рефлекса.       — Таблетки из ящика кинь, — в привычно приказном тоне он просит у Киришимы своё средство для борьбы с красными глазами. Ощущение такое, будто ему грустно, что он сдирает с мандаринок кожу живьём. Киришима же ничего не понимает, но таблетки протягивает. А ему в ответ дают очищенную мандаринку.       Киришима сглатывает. Бакуго нажимает на «плей». Фильм начинается. Сердце стучит где-то в горле, там же, где у обоих застряли и воздух, и слова.       Непонятный боевик, который, кажется, они смотрели месяц назад, проходит мимо обоих. Киришима шёпотом восхищается умением Бакуго чистить мандарины, сетует, что у него они обычно брызжутся соком и вообще мнутся, а Бакуго всё тем же шёпотом просит того заткнуться и называет криворуким.       Бакуго тянется и чистит ещё одну. И следом. И так вообще всё, что насыпал на кровать Киришима (кто-то уже пополнил его запасы, сходив в магазин), оказывается очищенным от шкурки.       Голова Киришимы уютно устраивается на плече Бакуго, а фильм идёт какой-то совершенно скучный и непонятный, да и зачем им вообще фильм, если можно просто так лежать, поедать мандаринки и понимать, что вот оно — счастье! Только счастье какое-то непонятное. Киришимино счастье такое… такое тёплое, что Бакуго сам его разделяет. И плевать, что у него уже затекло плечо, не важно, что запах мандаринов пропитал весь воздух в комнате, ему хочется забраться к Киришиме под кожу и жить там, наплевав на всё. Он готов терпеть даже цитрусы, которые ненавидит, просто потому, что это — составляющая Киришимы, а значит нечто прекрасное.       Бакуго клонит в сон, а Киришима шепчет ему на ухо «спасибо». Фильм закончился, мандаринки тоже, но никто никуда не уходит.       За окном кружится снег, а в ушах стучат нервы — Бакуго пока не спит, он чувствует, как его накрывают одеялом, чувствует, как от него пытаются отдалиться, а потом глупо шепчет что-то непонятное, Киришима остаётся и тоже лезет под одеяло. От Киришимы пахнет мандаринками, гелем для душа и немного самим Киришимой, Бакуго понимает, что он самый счастливый человек на свете и думает: «Господи, какой же ты охуенный, как же я тебя люблю», сонно утыкается носом в шею, а потом слышит смешок и слишком вкрадчивое:       — Я тебя тоже.       И молится, чтобы это не было сном.