Серебро

Воробей перелетел на ветку выше. Снег посыпался с берёзы. Снежинки засеребрились в солнечных лучах, отбрасывая кучу лучиков. Я вынул из учебника истории сложенный пополам лист с неровными строчками и перечитал их. Вроде все не так уж плохо… Надо Шуре показать. Воробей отряхнулся и, нахохлившись, сел, уставив внимательные жучки глаз на меня. Я вздохнул. Сегодня по расписанию семь уроков, но пойду я на пять. До конца моего собственного учебного дня оставалась ещё девять минут, и казалось, что я не доживу до этого священного момента. Нет, дожил. При первых звуках звонка я вскочил, схватил заранее собранный портфель и пулей вылетел из кабинета, не дослушав домашнее задание. Так же пулей пролетел через раздевалку, и выбежал на улицу в одном рукаве ватного пальто и с шапкой на затылке. На крыльце я остановился, огляделся, надевая оставшийся рукав. Его нигде не было… Что, правда нигде нет? — Бу! — тяжёлые руки с длинными тонкими пальцами легли сзади на мои плечи. От неожиданности я заорал: — АААААААААААААААА! — обернулся на заливистый смех сзади. — Шура! — Привет, чудик. — он улыбался, не убирая руки с моих плеч. Я смущённо опускаю глаза на его пальцы. Какие красивые… — Эй, всё окей? Шурик озабоченно смотрит на меня, потом натягивает на оба моих уха шапку. Я улыбаюсь. — Да все просто заебись! Он смеётся. — Ну тогда пошли гулять. — Пошли! Шура взял меня за руку, потащил с крыльца. На предпоследней ступеньке остановился, хитро посмотрел на меня. Потом подозвал к себе. Я придвинул лицо к его губам, и он тихо прошептал мне на ухо: — А я с гитарой! Я упустил мысль, потому что его тёплые мягкие губы коснулись моего уха. Я забыл, что существует что-то кроме его губ и моего уха, выпал из мира. Тепло загорелось в месте прикосновения и стало медленно растекаться по телу до самых пальцев ног. — Лёв, ты чего? Точно всё окей? — он закинул на плечо гитару в чехле и с возрастающей тревогой посмотрел на меня. Я смутился. — Да точно, точно. Все круто. Пошли в парк? — Хм, ну пошли. — он с сомнением глянул на меня и зашагал вперёд. Я шёл чуть позади и смотрел на своего лучшего друга. Он был без шапки. Он их не носит. Я бы тоже не носил, но мама переживает. А он маму не спрашивает, он уже взрослый. Тонкое пальто чуть обвисало в плечах, сползало под ремнём гитарного чехла. Когда он шел, инструмент прыгал за его спиной и тихо звенел, как мои нервы — нетерпеливо и взволнованно. Почему я так напряжён? Чего я жду от него? Мы же каждый день гуляем после школы, всё как обычно. Почему же я чего-то жду от сегодняшнего дня — такого же, как миллионы других? — Лёва, стой. — он резко остановился, повернулся ко мне. Я вжал голову в плечи, исподлобья глянул на него. Волосы растрепались, лицо разгорячённое от ходьбы и серьезное. До чего красивый… — Что такое, Шур? — лишь бы голос не дрожал, лишь бы голос не дрожал… — С тобой явно что-то не так. Расскажи, не бойся. Я все пойму. Небось девчонки виноваты? — он потянул меня за рукав, усадил рядом с собой на заледенелую скамейку, слегка приобнял за плечи. Я запыхтел, потом посмотрел на его руку у себя на плече и выдохнул: — Нет. Мальчики… Мальчик. Шура тяжело вздохнул. — Я его хоть знаю? — Очень хорошо знаешь… Он сейчас сидит рядом со мной на скамейке и думает, что я идиот. Я зажмурился. Ударит или сразу уйдет? Я вдруг почувствовал тёплое дыхание на своих губах. Открыв глаза, в нескольких миллиметрах от своего лица я увидел его лицо. Шура тихо сказал, глядя в мои круглые глаза: — Какой же я долбаёб. И поцеловал меня. Прямо в губы. Своими губами. Я не успел ответить на поцелуй, а он уже отодвинул лицо и вытирал губы тыльной стороной ладони. — Ну что, как? — Ээ-эээ-это. ахуенно! — я не мог сказать ничего другого. Слова вылетели из головы. Я просто смотрел на Шуру с приоткрытым ртом и офигевал от жизни. — Правда? Я думал, я не умею. — Да ты… Ты просто бог! Ты шикарен! Ты… Ахуенен! — я не мог подобрать слов. Шурик усмехнулся. — Вот видишь. И чего было волноваться? — он расстегнул чехол, вынул гитару. Она тихо звенела. — Сыграй что-нибудь? Я взял гитару, смутно понимая, что происходит. Мой мозг отказывался принимать только что случившееся. Но руки сами начали играть новую песню — ту, что я хотел показать Шуре… Когда я закончил, мы молча сидели минуты две. Он смотрел в одну точку вдалеке, а я на него. Потом Шура потёр глаза и спросил: — Что… Что это? — Песня. — я смущённо провел по струнам. — А что, не очень, да? Он посмотрел на меня глазами, которые словно были в тумане. — Очень. Ещё как очень. А как ты это назвал? — Серебро. — я в конец смутился, дёрнул себя за прядку у уха, ойкнул. Шура снова посмотрел на меня, вынырнул наконец из омута мыслей и вдруг крепко-крепко обнял меня. Прижал к себе, обхватил руками спину и сказал в ухо: — Ты мой маленький гений. А после этого чмокнул меня в щёку чуть ниже правого уха. Я счастливо рассмеялся. — А ты просто мой! Тогда счастливо рассмеялись мы оба.