Стимул

Костюм на Чарли смотрится отвратительно хорошо. Преступно хорошо. Непозволительно хорошо. Эггзи задумывается о том, что ему бы чертовски пошло быть агентом, но кривится: такую занозу не выдержал бы даже Кингсмен. Он уверен в этом, потому что Чарли стал бы тем самым заносчивом мудаком, лезущим под ногти, под кожу, в серое, мать его, вещество; дышащим в затылок своим аристократическим превосходством. Они бы с Эггзи утирали друг другу носы, не облажайся Чарли в какой-нибудь несомненно важный момент. Скверный сценарий. Но Эггзи фортит так беспощадно и по-читерски: Чарли — мудак редкого сорта, выходец королевских кровей, и от разведки он чудовищно (восхитительно) далёк. Насколько может быть далёк человек, который рванул за Эггзи в неизведанные джунгли, чтобы сказать, какой он мудак и прострелить наркобаронше плечо. Чарли одёргивает рукава пиджака с той отточенностью, с которой надо только родиться. Шутить про ложечку тут как-то не пристало, хотя очень хочется. — Что, нравится? — Эггзи приваливается плечом к косяку. Чарли оглядывается. Усмехается и даже задирает нос. Довольный. — Особенно нравится, если он пуленепробиваем. Эггзи поднимает бровь. — Какой Джеймс Бонд, посмотрите. — Ты недооцениваешь папарацци, — Чарли красуется перед зеркалом, становясь похожим на породистого, гарцующего жеребца. — Как и то, что мой парень — сверхсекретный агент и заноза в заднице у всех суперзлодеев. Или как там они себя величают, меняя одни оранжевые штаны на другие оранжевые штаны? Эггзи хмыкает. Инициатива с костюмом, именно пуленепробиваемым, принадлежала ему. Инцидент со стрельбой замяли пару месяцев назад, Эггзи перестал кормить свою паранойю, но в тот день, когда шальная пуля нашла себе пристанище в боку Чарли на несомненно сверхважном светском рауте в честь пушистости померанских шпицев (Эггзи вообще не помнит, честное слово), он матерился так, что было слышно где-то на другом конце земного шара, где какая-нибудь пожилая пуэрториканка вышла развесить бельё и ужаснулась его лексикону. Или это был Мерлин. У Эггзи осталось не так много близких, чтобы позволить себе раскидываться ими как конфетти. С учётом того, что та пуля была вовсе не шальной, как думала пресса. На мгновение он прикрывает глаза и считает померанских шпицев. — Ты уверен, — и тему уводит мастерски, пока Чарли не заметил его мрачной, вовсе не джентльменской морды, — что хочешь провести этот вечер... Свой день рождения, на минуточку. — ...со мной и моими друзьями? Как же фейерверки, канапе, тарталетки с чёрной икрой? Тосты один душнее другого? Чарли присаживается на край стола. Ногой качает в этой своей туфле с высоким носком. — Стесняешься меня? Эггзи бы поперхнулся, да не пристало. Ведь вопрос с подвохом. С Чарли всё — с двойным дном, подвохом и камнями на шее. Но он подарил ему собаку! А ведь терпеть не мог мопсов. — Опасаюсь, что моя компания будет тебе не по душе, — они одновременно скрещивают руки на груди. Эггзи не выдерживает и улыбается первым. Чарли усмехается. Засранец. — Вот и посмотрим, а теперь выйди, мне надо переодеться. Эггзи хватается за сердце со всей театральщиной на которую способен. — Неужели я увижу его высочество в спортивках? Чарли фыркает. Ну вот, снова заносчивый, мудаковатый, очаровательный сноб. — Размечтался.