Алый

Насмешка и снисхождение

Первое — излюбленное оружие, верный друг и главная защита среди всеобщего карнавала уродов, в котором ему выпала честь оказаться еще с момента создания. Акробат в этом цирке каждый как на подбор — идиот, зануда, пустозвон, тряпка, — вереница незамысловатых эпитетов, не обременявших прежде разум пятого, эшелоном ступают вслед остальным. По правде, оглядываясь на то, что смертные с трепетом зовут домом, крепостью — Государством, — не без горечи можно сказать, что разум впредь стал дешевле разменной монеты. И все, что Вару остается, — смеяться от бессилия того, что мир, который он знает, безнадежно летит в тартарары, содрогаясь и корчась в агонии больного ребенка. Возможно, в этом есть злая ирония. А может, откровенная, полная желчи издёвка. Так или иначе, насмешка будет сейчас, а ее смысл — кто знает, — возможно, придет и позже. Второе же — непримиримый враг. Потаенный страх и непрошеный гость. Незавидный супруг, навечно помолвленный и идущий рука об руку с жалостью. Снисхождение всегда было сродни унижению для Вару, и, пожалуй, это было единственным, что он никогда не мог выпроводить за дверь. Но оба встретили его, когда появился Он.

Признание

Толпа бесновалась, и, подобный приливу, ее рокот доносился из каждого уголка полуразваленного квартала. Вару казалось, что он захлебнется в ее бездонном потоке, потеряет сознание и навсегда останется прибитым ко дну. Ветхие стены рассыпались одна за другой, знаменуя предписанную участь самого Государства. Пыль и грязь сливались в хаотичном тумане, скрывая от глаз искаженные ужасом лица вместе с оставленными позади безымянными телами. Куда брели спотыкающиеся ноги, чья тянулась рука, кого в отчаянии звал собственный голос — сейчас Вару не вспомнит, даже если постарается. Только одна фигура бледным пятном озаряла творившееся безумие. Она мало чем походила на остальные — холодная, на первый взгляд почти безжизненная. Будто сошла со старой фотографии, пронеслась сквозь года и перешагнула в совершенно другой, чужеродный век, облаченная в дорогой костюм, устаревшие манеры и терпкий сигаретный дым. Все это было чуждо Вару. Чуждо, а затем невыносимо, когда насмешка и снисхождение настигли его со стороны этого незнакомца. Очень скоро Вару понял: к нему и не думали относиться как к равному. Об этом говорили короткие взгляды, скупые ответы, вечное перебивание и полное — полное недоверие оружия, в то время как главной миссией была защита жителей от нападения. Это унижало его с двойной силой, загоняло в угол, не оставляя пути к отступлению. Тогда, возможно, Вару принял главное решение. Кем бы ни был этот Риккардо Де’Карли, он добьется его признания. В конце концов, не должно быть никого, кто в открытую унижает и смеется над ним. Этим преимуществом даже в поехавшем уме он не поделится ни с кем.

Спасение

С самой первой встречи Риккардо преследовал этот пытливый, любопытный взгляд. Хаос охватывал все живое стремительно, не щадя никого, поэтому Де’Карли откровенно не было дела до вихрастой макушки, то и дело снующей вокруг. Почему Вару — совершенно несобранный, неокрепший умом прохиндей, остался в помощниках именно с ним, — бесспорным лидером и авторитетом, до некоторых пор оставалось загадкой. Провести мирных жителей незамеченными через разлетающийся в пепелище квартал было почти невозможно — и эту миссию водрузил на себя именно он. Не из светлых побуждений сохранить чью-то жизнь или патриотично выслужиться перед Создателем — на последнего и вовсе у него были свои счеты. Все лишь потому, что одна мятежная душа до тошноты боролась за право руководить противостоянием, а не защитой. «Это самоубийство. Вы хоть понимаете, на что идете?» «Хотите сказать, женщина понятия не имеет, как сражаться?!» Бог свидетель, кто угодно, только не она. Риккардо умолкает в смятении, оставляя эти слова при себе. Он не успевает что-либо возразить, и все, что Эмма позволила ему, так это с тревогой провожать ее угасающий в дыму силуэт. Де’Карли видал немало горячих голов и бездумных юнцов, но, признаться, не каждый раз доводилось удерживать двух одновременно, даже если очень хотелось. По всей видимости, он только что потерпел неудачу. Тогда, в кои-то веки, его взгляд обратился в сторону пятого. Как он ни смотрел, всюду ждало разочарование: Вару не мог похвастаться и половиной того, на что была способна Эмма. Начиная адекватным мышлением, крепкой смекалкой и решительностью, заканчивая простым знанием того, что делать в ситуации, требующей беспромедлительных действий. А может, все дело в том, что до этого Риккардо не возлагал на него никаких надежд, поэтому даже не дал ему шанс раскрыть свой потенциал. Быть может, Вару окажется достаточно силен, чтобы постоять и за себя, и за людей, за чью жизнь оба ответственны. Может, его даже не придется спасать, как остальных. Скрепя сердце он предлагает ему револьвер.

Алый

Взмывающий в воздух пепел не без горечи напоминает прощальный салют. Цвет запекшейся крови, безнадежно пропитавший небо, источает пугающе скорбное спокойствие. В гаснущих искрах, разрезающих мрак, Вару наблюдает окончательное смирение, и даже насмешка больше не спасает от подбирающегося к горлу кома. Темнота забирает их одну за другой. Последние сигнальные огни вот-вот будут поглощены. Здесь больше не осталось места торжеству. Не осталось никого, кто мог бы продолжать борьбу с пришедшим на трон безумием. Облегчением было только то, что впредь жертв будет куда меньше. Потому что им удалось. Сегодня последние мирные покинули это место. Остается только надеяться, что они не столкнутся с подобным падением снова. Не увидят угасание того, что они так любят, в другом месте. Большая часть жителей оказалась спасена благодаря им, и Риккардо впервые чувствует нечто, напоминающее искупление. Прежде немало людей пало от его руки, и потрясения, пережитые сейчас, похожи на запоздалый, но важный урок. Не так давно они узнали, что происходящим управляет нечто большее, чем кучка пришедших к власти дегенератов. Нечто, что каким-то образом получило неисчерпаемую энергию. И даже если бы они знали этого человека в лицо, при всем желании они оказались бы перед ним бессильны. Некоторые думают, что это сам Создатель. Что именно он приложил к этому руку, дав волю дегенератам творить, что тем вздумается. И в чем-то, возможно, они правы. Риккардо обращает взгляд на Вару, сидящего у разбитого выступа здания. Тот молчит дольше обычного, наблюдая за летящим отовсюду пеплом. «Мы станем такими же?» Де’Карли с ужасом осознает, что всерьез думает над ответом. Ведь, если верить последовательности, он вовсе не утешительный. Знамя уже пало вместе с противостоянием. Тело Эммы покоится под развалинами главного штаба. Еще сотня безымянных разбросана по всему Государству. Создатель покинул своих героев, не приняв даже первый бой. Безумие блуждает по пустеющим улицам, напоминает обо всем, что когда-либо имело место в творчестве жителей. Оно оседает в легких, крепится в сознании, заставляет склониться перед полным забвением. Скоро они забудут о том, кем были, и больше ничто не будет иметь значения. Клубы дыма рассеиваются, ускользают столь же стремительно, как и остаток здравого смысла — и без того призрачный, почти невесомый. Вару улыбается этому не без горечи, готовый принять все, через что им осталось пройти. Поэтому, когда пальцы неловко стискивают лацканы пиджака, а запах сигар перестает выводить из себя, отчаяние почти смешивается с принятием. «Так вот, на что похожа любовь?»