Пожар

Ночью в Азкабане слышен каждый шорох. Руквуд сам не понимал, как так получается — в конце концов, и день и ночь здесь похожи на друга, а вот поди ж ты... Глухие стоны из соседних камер (распознавать по голосу, кто там, Огастус ещё не научился), шелест тряпья, напяленного на себя дементорами, даже плеск волн о камни — всё это явственно слышится, окружает тебя, давит из темноты и пугает до икоты. Руквуд не питал иллюзий. Он не выживет здесь. Отменный артефактор, он лучше других представлял себе принцип работы этого гигантского чудовищного артефакта под названием Азкабан. Во имя Мерлина и Морганы, Огастус сам помогал здесь кое-что настраивать! Какая ирония судьбы... Азкабан сожрёт его. Перемелет в каменных зубах и выбросит бездыханное искалеченное тело. Огастус Руквуд станет ещё одним безымянным узником, похороненным на океанском дне возле безымянного острова. У него нет родни, никто не станет хлопотать, чтобы забрать тело и устроить погребение в фамильном склепе. Что за бесславный конец фамилии! Впрочем, здесь, в азкабанской камере, это странным образом переставало иметь значение. Остальные на что-то ещё надеялись — наивные! Руквуд хотел лишь одного: как можно дольше оставаться собой. Как можно дольше помнить. Рано или поздно всё самое хорошее забудется — это он знал твёрдо и не сомневался ни на йоту: сделать ничего нельзя. Можно лишь попытаться продлить агонию. Проблема заключалась в том, что Огастус хотел продлить её как можно дольше. Глупо. И трусливо. Но забыть об Эване казалось... кощунственным и немыслимым. Словно бы забыть о самом себе. Однако Азкабан тем и славен, что в нём люди забывают постепенно о самих себе. Забыть своё имя. Забыть прошлое. Забыть Эвана — человека, научившего Огастуса Руквуда любви. Огастус боялся этого до дрожи. *** В Хогвартсе выпускник Руквуд мало обращал внимания на первокурсника Эвана Розье — слишком большая разница в возрасте, да и скажем честно, они чересчур отличались. Ну да, знали друг друга — все хорошие чистокровные семейства считают правильным поддерживать нужные связи — но не более того. Если бы Эван был девицей, то, наверное, Огастус рассмотрел бы вероятность брака. Но уж кем-кем, а девицей этот встрёпанный первогодок совершенно точно не был. Родись он на пару лет пораньше — тоже попал бы в сферу интересов Руквуда: тот как раз ставил эксперименты по завязыванию приятельских отношений. Но первогодок... простите, это смешно. Розье тоже не слишком стремился приблизиться к странному семикурснику, про которого ходили слухи один другого гаже. Дескать, по мановению даже не волшебной палочки, а указательного пальца Огастуса люди сходятся, расходятся, парни делают девушкам предложения и отказываются от старых помолвок, девицы бросаются парням в объятья и отворачиваются от прежних кавалеров... От дел любовных Эван Розье в одиннадцать лет был весьма далёк, зато уже отлично знал, что такое слизеринские интриги, и становиться чьей-то пешкой не желал. Впрочем, а кто из слизеринцев желал чего-то подобного? К слову сказать, доля правды в слухах имелась. Огастус всегда знал, что ему нравится — не квиддич, не учёба и даже не карьера в Министерстве, а люди. Такие разные, двух похожих не отыскать, и вместе с тем безупречно укладывающиеся в схемы — если, конечно, схемы тоже безупречны. Сколько Огастус себя помнил, он обожал играть людьми и в людей. Началось всё с родителей, разумеется. Домовиками Огастус интересовался мало: что взять с этих раболепных созданий? А вот заставить родителей выполнять свои капризы оказалось по-настоящему сложной и интересной задачей. Когда задача была решена, Огастус заскучал, но ненадолго — у него появились друзья, да и отец начал брать «не по годам разумного» отпрыска с собой на прогулки, на встречи, которые казались не слишком важными... К моменту поступления в Хогвартс у Руквуда-младшего уже сложился широчайший круг полезных знакомств. Розье среди них не было. Мерлин его ведает, почему, вроде, вращались в одних кругах. Но вот как-то не сложилось. Конечно, Огастус знал о том, что в волшебном мире такая семья имеется. Но его отец никогда не поддерживал с Розье близких связей, а потому юный Руквуд решил, что они не слишком-то важные птицы. Та ещё ошибка. Но со временем Огастус её исправил. Со временем — когда вербовал Тёмному Лорду сторонников, а ещё выискивал, кто бы мог... поделиться информацией. Тогда они встретились с Эваном Розье вновь. *** По клетке, где сидел Руквуд, гуляли пронизывающие сквозняки. Парадоксально, но если подставить под них руки, становилось чуть легче. Возможно, просто вспоминалось, что ты ещё жив. Говорили, что умер младший Крауч. Его Огастус помнил уже смутно. Вроде, неплохой парнишка, вот и не выдержал первым. В Азкабане было мало весёлого. Считалось, что его и вовсе тут нет, но если смеяться неискренне, если веселиться без веселья... Странное искусство, но того, кто его не осваивал, быстро уносили ногами вперёд. Например, можно было посмеяться над Сириусом Блэком. Как-то ведь этот верный последователь Дамблдора здесь очутился! Он не рассказывал, а если б рассказал, то, наверное, испортил бы всё веселье. Так что правильно делал. Другим поводом для радости были вечные ссоры того же Блэка с Беллой Лестранж. То, что они сидели в разных концах коридора, не мешало им ругаться до хрипоты, а остальным — прислушиваться и комментировать. Раньше делали ставки, кто кого переспорит, но быстро надоело. В Азкабане многое надоедало слишком быстро. Огастус старался сопротивляться апатии — он правда старался! Он не хотел исчезать, превращаться в овощ или в животное. Только не он, с его интеллектом, с его любовью... Парадоксальным образом, Эван помогал ему даже мёртвым. Огастус твёрдо знал — Эван Розье мёртв. Воспоминания участников той дурацкой стычки, показывали в зале суда всем, как желающим, так и не очень, а показания Грюма зачитывали вслух. Публика ужасалась зверствам Пожирателей смерти, а Руквуд помнил, как полилась кровь Эвана. Красное на золоте. Так некрасиво. Так... по-гриффиндорски. Эван точно не хотел бы так умирать. Для Эвана это имело значение. А для Руквуда имели значение цвета. Яркие, вызывающие. Совершенно непохожие на серость Азкабана. Он будет помнить их. Помнить смерть Эвана до тех пор, пока... в общем, долго. До последнего. В конце концов, смерть Эвана никак не назвать весёлым и радостным воспоминанием. А значит, её дементоры оставят, даже когда заберут всё остальное. *** Тёмный Лорд буквально заворожил Огастуса. Нет, ему даже не потребовалась для этого магия. Единственный человек, которого Руквуд не сумел использовать. Единственный, кому стоило покориться. Лорд Волдеморт, казалось, видел Огастуса Руквуда насквозь. И вовсе не легилименция была тому причиной — хотя от неё тоже не удавалось скрыться, ведь Лорд не зря считался одним из сильнейших волшебников Британии. Но Огастуса привлекло совсем не это. Сильных и сильнейших он на своём коротком веку успел повидать немало. Но он никогда не видел того, кто так хорошо понимал его самого. — Тебе нравится вертеть людьми, — сказал ему тогда Волдеморт. — Что ж, мне тоже. Мурашки пробежали по спине Огастуса, он с трудом нашёл в себе силы поклониться. — Ты считаешь, что рождён стоять за тронами и управлять министрами, — продолжал Волдеморт. — Возможно, ты прав. Но я считаю, что ты достоин большего. Поглядим, устоишь ли ты за моим троном? Тут бы Огастусу и откланяться, но... самоуверенность — вечный бич слизеринцев. И он остался. В конце концов, хотели-то от него ровно того, что он и раньше делал. Только теперь в его действиях появились цель и смысл. А в жизни — Эван Розье. Начиналось всё обычно: Руквуд искал новобранцев для Вальпургиевых рыцарей, и Розье всей семьёй попали в его выборку. Эван понравился особенно. Идеальный объект для вербовки — пылкий, но в то же время разумный. Из хорошей семьи, воспитанный в соответствующих идеалах. Не то что Снейп, к которому непонятно, с какой стороны вообще подходить. С Эваном Розье было бесконечно легко. Может, эта лёгкость и сыграла дурную шутку? Идеальный объект для вербовки, идеальный собеседник, почти идеальный игрок в шахматы... Нет, разумеется, Огастус отследил момент, когда объект превратился в субъекта. а очередной завербованный — в Эвана. Не мистера Розье и даже не просто Розье — в Эвана, странно близкого и непривычно дорогого. Случилось это после налёта на очередного предателя крови — Эван тогда не явился на очередную игру в шахматы, и Руквуд вдруг осознал, что не находит себе места. Он долго мучился, а затем плюнул, подошёл к камину и вопреки всякому обыкновению завалился в дом Розье без предупреждений. Следующие несколько часов были посвящены ругани и снятию проклятья с Эвана, попавшего в достаточно хитроумную ловушку. Когда ругань превратилась в поцелуи, Огастус и сам толком не понял. Потом, конечно, убедил себя, что понял и всё проконтролировал. Да, восхищение Лордом и восхищение Эваном появились примерно в одно и то же время. Но до чего же разными были эти два чувства! — Знаешь, я так давно этого хотел, — бормотал Эван в промежутках между поцелуями. Ну что за мальчишка! Впрочем, Огастус наверняка выглядел не лучше. Он тогда, разумеется, остался. А на следующую ночь Эван пришёл к нему — «отдать визит». Они смеялись, будто дети. Их движения в постели были неловкими, ведь прямо скажем, оба не слишком-то увлекались раньше амурными делами. Им было слишком хорошо вместе. Так не бывает. Не может быть. Только не в этой жизни. Вокруг рушился мир, а они требовали у эльфа ещё чаю с малиновыми сконами. Вокруг гибли люди, а они гуляли по саду, и Эван рассказывал, какие именно травы и цветы были открыты одним из его рода, знаменитым гербологом. Огастус сделал из розового куста артефакт, на котором время от времени появлялись галстуки и броши слизеринских расцветок, и Эван следил за процессом, затаив дыхание. Вокруг сгущались тучи, а Огастус наивно верил, что сумеет заколдовать их сад, и на красавца Розье не упадёт ни единой капли. Огастус понятия не имел, одержимость это или любовь. Да и какая к драклам разница? *** Ночью шёл дождь. Ничего удивительного — на этом острове погода не баловала разнообразием. Над Азкабаном всегда было пасмурно, и Огастус находил странное, безрадостное удовольствие, отгадывая, когда дождь идёт просто так, когда с градом, а когда — со снегом. Но сегодня просто шёл дождь. Потолок рядом с камерой Огастуса с недавних пор протекал, и сейчас на полу образовалась грязная серая лужа. Такая же грязная и серая, как и всё остальное в Азкабане. С трудом приподнявшись, Огастус подковылял к прутьям клетки. Вгляделся в изуродованное водой отражение. Седой бородатый старик, давно немытый и нечесаный. Кто глядит на него из проклятой лужи? Это не может быть он сам. Какая-то глупая азкабанская магия... Но магии в Азкабане не было. Его природа отвергала всё волшебное, оставляя лишь безобразную серость. Магглы бы здесь, наверное, чувствовали себя как дома. Может, и хорошо, что Эван умер, что красное пролилось на золотое, а не золото разлилось на сером. В серости любое золото рассыпается в прах. Эван Розье не выжил бы в Азкабане. Впрочем, в Азкабане не выживает никто. Мимо пролетел дементор. Он не отразился в луже, но вода всё равно стала мутной, словно кто-то бросил туда большой ком грязи. Грязь, повсюду грязь, словно в мире никогда не существовало чистоты. Грязные лохмотья дементоров. Грязные узники, сидящие в грязных камерах. И грязный дождь, льющийся с грязных небес. Когда он уже затопит проклятую Британию? Огастус глухо закашлялся. Он ненавидел это место, ненавидел дементоров, своих тюремщиков и мучителей, ненавидел небеса и землю, воду и огонь. А больше всего он ненавидел... нет, забыл. Наверное, он ненавидел всё. Ну, возможно, кроме Эвана. *** — Когда мы прекратим уже делать вид, будто между нами ничего нет? — утром Эван выглядел ещё краше обычного: встрёпанный, взбудораженный очередной пришедшей ему в голову «великой» идеей... Огастус зевнул, усмехнулся в ответ на мелькнувшее на лице любовника негодование: — А разве я когда-нибудь утверждал, что между нами ничего нет? И поразился свету, вспыхнувшему в глазах Эвана. Медленно, словно пробуя каждый звук, смакуя его, тот произнёс: — Ты и впрямь никогда этого не утверждал. — Вот видишь... Договорить Огастус не успел: золотистый растрёпанный вихрь подхватил его и закружил в объятьях. Эван одновременно умудрялся смеяться, тискать Руквуда и повторять: — Никогда! Ты никогда этого не говорил! Никогда! — Отпусти, сумасшедший! Упадём же! — Мы никогда не упадём, Огастус! Мы всегда будем летать, понимаешь? Всегда и вместе! Упасть они всё-таки упали — на кровать, само собой. И целуя смеющиеся губы Эвана, Огастус сам спросил у себя: когда он прекратит уже делать вид, будто эта их связь ничего для него не значит? Ответить на вопрос неожиданно оказалось легче лёгкого. Сегодня. Прямо сейчас. И пускай свет в глазах Эвана до странного напоминал отблески пожара — так что с того? Огастус ведь и сам горел. Горел — и готов был (с некоторыми оговорками) поверить, что их с Эваном счастье возможно. Хотя бы в ближайшие пару лет. Разумеется, со временем чувства станут менее сильными и более зрелыми. А ещё Эван смирится с необходимостью продлить род. Единственные сыновья в своих семьях, они просто обязаны позаботиться о будущем древних и прославленных фамилий. Эван поймёт, его чувство долга всегда было сильным. А если не сумеет дойти до этого простого вывода сам — так Лорд поможет. Браки по расчёту придуманы не просто так! Да, всё получится. Просто не сейчас. Сейчас надо дать мальчику возможность побыть счастливым. И Огастусу тоже — перед собой не стоит притворяться. Они ещё полетают некоторое время. Вместе. *** Огастус Руквуд не помнил, как звали парня, о котором он вспоминал ежедневно. Красивого мёртвого парня. Убитого, скорее всего. Упавшего на землю так, что алая кровь залила золотые волосы. Может, его звали Эйден. Может, Эдриан. Да это и неважно. Главное — тот парень научил его ненавидеть. То ли до смерти, то ли после. Тоже неважно, если вдуматься. Отличная наука, Огастус в совершенстве ею овладел. И теперь готов был предоставить свою ненависть любому, кто вытащит его отсюда. Любому, кому она понадобится. Отличная, выдержанная годами, настоянная на проклятиях ненависть. И у Огастуса Руквуда её много. Она горит в его сердце, как огонь. Она согревает его азкабанскими зимами. И наверняка она кому-нибудь нужна. Нужно только подождать. Огастус глядел на пролетающих мимо дементоров невидящими глазами и думал о красном и золотом.