Глупые правила мира.

— Его сбила машина? — Он подавал большие надежды. — Жаль его, но смерть глупая. *** Жизнь — череда перемен, взлетов и падений, разочарования, надежды, веры в хорошее, разрушения собственного и чужого счастья. А детство — это тот самый момент, когда ты начинаешь изучать все в этом мире. Твоя юность — время, когда ты после долгого исследования, начинаешь осознавать всю сущность бытия. Ты мечешься, рвешься куда-то, торопишься, пробуешь все подряд, боясь не успеть, но, знаешь, иногда это и приводит тебя к концу твоего существования. Люди всю жизнь хотят быть любимыми. Когда их преследует ненужность, они погибают, словно листья осенью на деревьях. Возможно, не надо думать о жизни, когда тебе 17. Возможно, нужно просто следовать течению реки Судьбы, по которой ты плывешь еще с рождения. Все, что происходит, должно происходить, этого не изменить. Чуда- нет, а случайности не случайны. Все определено заранее. Всегда. Чон Чонгук, подросток живущий в Пусане. 17 лет. Популярен у девушек, да что уж там, у мальчиков тоже. Хобби, наверное, да кому оно, блять, нужно. Кому это нахер сдалось, когда твоим богатеньким родителям, которые только и могут, что убивать семью взаимными изменами и ссорами, которые совсем не видят сына, забывают напрочь. Для кого стараться? Кому это нужно? Зачем он? Такой одинокий. Бесполезный. Чонгук сам не понимает, зачем он еще здесь. Вроде преград нет, можно спокойно уйти, ведь никто не заметит. Но он чего-то ждал. Возможно, того самого взрыва, который ударной волной превратит его органы в фарш. Такие мысли смешат его, забавляют. Гуляя поздно ночью по самым опасным улицам Пусана, нередко можно заметить разврат, пьянство или грабеж, например. Все возможно, даже убийства. Черт его знает, зачем Чонгук гуляет здесь, поджидает толчка? А может быть, человека, который запустит бомбу медленного действия? Да, человека, наверное, его. Того, кого сейчас избивают в пьяном бреду парни за углом дома, закрашенного граффити. Устрашающий вид Чонгука: черная маска, кожаные перчатки и черная куртка с шипами на плечах, такие же черные джинсы, порванные на коленях, тяжелые сапоги, внушающая мышечная комплектация, блядские растрепанные угольные волосы, горящие яростью глаза, ну и аксессуарчиком дубина с гвоздями в одной руке, громко разбитая бутылка об бетонный угол здания, которая всполошила пьяных имбецилов и привлекла внимание, в другой руке. И, блять, конечно, они испугались, ведь этот зверь приближается, и он готов уничтожать. И похер, если он ушатает кого-то до смерти, здесь привыкли к еженедельным трупам, да и не видно лица у Чонгука, а таких с виду «хищников» дохуя бродит по городу. Пара шагов, вуА-ля, остался только он и один из проводов той бомбы. Чонгука интуиция не подвела. Мин Юнги, профессиональный вор по прозвищу — Шуга. Но позже оказалось, что еще и гениальный композитор, имеет такого же гениального друга айдола. Сам — псих и парень его такой же, Пак Чимин, и он, блять, полицейский. Будьте счастливы, надеюсь, вас не поймают за воровство и прочее. Юнги любит уничтожать себя ментоловыми сигаретами, банально, да, но куда без этого, он еще и мелкого приучил. Процесс создания бомбы запущен. Возврат невозможен. Ким Намджун — тот самый друг айдол. Он, наверное, философ, говорит загадками, которые хер поймешь. Может сломать что-то, причем не специально, случайно. Жаль, Чонгука он не сломает. Слишком уж хороший Намджун человек. Возлюбленная бабочка Намджуна — Ким Сокджин, владеет крупным ночным клубом, после неудачного брака осталась милая пятилетняя дочка. Любит розовый и готовить. Отказывается травить Чонгука, ведь его Чимин потом посадит за решетку. Но Сокджин знает того, кто поможет с уничтожением. Его клуб включает в себя особую пятничную программу. Дамы и Господа, любимые рэп батлы. Один из лидеров — Чон Хосок, будущий айдол, любит гнать по скоростям на своем черном Рэндж Ровере, будем надеяться, что когда-нибудь он не разобьется нахуй, после вечеринки в честь успешной продажи альбомов с его треками. Любит танцы и курить те ебучие сигареты. Привычка выросла. Последний проводок бомбы. Знает, где найти ту самую кнопку запуска. Чонгук — то самое основание с таймером, он всех объединил, всех собрал. Странно, что такие, как они тратят время рядом с таким, как Чонгук. Странно, что они на крыше башни из арматуры у моря прощаются с малиновыми закатами с бутылкой дорогого вина, а потом встречают пламенные рассветы последней сигаретой. Странно, что они дали пропуск в мир музыки, в мир, в котором место не каждому найдется, а Чонгуку нашлось.  — Слышали? Йунг сдох.  — Да, слышал.  — Как он умер?  — Тебе не похуй, Чонгук?  — Юнги, если тебя спросили, то ответь.  — Он погиб в автокатастрофе. На красный свет дорогу перешел.  — Тэхени! Ребята, мой брат — Ким Тэхен.  — Хосок, я думал, вы родные. У вас фамилии разные и не похожи совсем.  — У нас одна мать.  — Печально, вот так быстро оборвалась жизнь.  — А мне его совсем не жаль. Глупая смерть, сам виноват.  — Чонгук, ты жесток!  — Не я такой, мир беспощадный. Бомба в полной боеготовности. Осталось дождаться того самого толчка ударной волны. Ждать придется недолго. Легкий вечерний, но теплый июльский ветерок так нежно обдувает молодое лицо одинокого юноши. Ощущение, будто ладошки приземлились на эти четкие черты лица. Но реальны ли эти самые ладони или Чонгук все придумал. Осознание стрельнуло в голову, когда парень понял, что кто-то сейчас перед ним, держит лицо в руках, а Чонгук беззащитно сидит с закрытыми глазами, не решается взглянуть. Но Чонгук не Чонгук, если любопытство возьмет над ним верх. Парень мог ожидать любого, но точно не Тэхена  — Что ты делаешь, Тэхен?  — Честно? Не знаю, — пожав плечами, парень встал, убрал руки и засунул в карманы длинного пальто цвета кофе с молоком. — Чонгук-и, ты странный, я не могу понять, какую цель в жизни ты преследуешь.  — А что, если нет цели? Я просто здесь.  — Почему ты здесь?  — Наверное, мне нужен толчок, чтобы упасть.  — Упасть?  — Желательно, насмерть. Чонгук — это некий наблюдатель. Он высматривает, обдумывает каждое действие каждого человека. По-началу это немного пугало Тэхена, но позже он привык к постоянному пристальному взгляду мальчишки. Впрочем, как и к нему самому. Парень привязался к нему, сам того не замечая. Тэхен любит рассказывать все подряд, не скрывая эмоций. Это, кстати, совсем не надоедает. Чонгук всегда слушает хена с интересом. Впитывает каждое слово, будто боится, что оно обязательно будет последним. Каким-то образом монолог Тэхена зашёл о любимом возрасте.  — Для меня идеальное время протекает именно сейчас, именно в этот век технологий. Думаю будет неинтересно жить, когда нашу жизнь еще больше упростят разной техникой. Будет скучно. Чонгук-и, а в каком возрасте ты бы хотел остаться?  — Остановить время невозможно, а жить одним годом из раза в раз просто надоест. Но если подумать, то чтобы остаться мне, например, семнадцатилетним, нужно помереть. Организм не сможет вырасти окончательно, ведь я уже неживой. Кожа не сморщится от долгих лет жизни, она тупо сгниет.  — Я об этом никогда не думал раньше. Ах, ты мелкий, взял и перевернул весь мой мир вверх дном!  — Извини, не хотел. Чонгук после школы бросает рюкзак в комнате и тут же бежит прочь. Он не замечает родителей, которые снова ссорятся и бьют любимые и дорогие вазы, он не видит слез матери и полные яростью глаза отца, не слышит и не видит ничего, никого. Кроме Тэхена. Который сидит на их уже излюбленной крыше с двумя стаканчиками кофе, к которому он даже не притронется, ведь не любит эту горечь. Постепенно становится все холоднее. Август вот-вот придет к своему концу и передаст эстафету противной и печальной осени.  — Не понимаю, что красивого находят в осени.  — Ты же родился в это время года, как ты не можешь любить его, Чонгук-и?!  — Разве я обязан любить осень только потому, что родился в это время? — Да, почему нет? — Как-то раз я видел надпись на стене: «худший подарок на день рождения — это жизнь». Я, блять, полностью согласен.  — Ты так легко об этом говоришь, пока ты сейчас «мучаешься» от этой гребанной жизни, у других ее отнимает что-то, что-то убивает. Кто-то хочет пробовать мечтать, жить и… — на секунду задумавшись, Тэхен встал и навис над Чонгуком, как над маленьким котенком огромный пес, — и просто любить, — Ким был настолько подавлен, будто в его внутреннем мире что-то разбилось, и теперь осколки впиваются в органы и режут нежные ткани, вызывая кровотечение, которое как лава сжигает все остальное. — Я пойду, довольно холодно.  — Все хорошо, хен? — Чонгук впервые за несколько начал беспокоиться за кого-то, впервые ему было страшно за человека, это чувство ему было странно.  — Да, нормально, — легкий ветер подул на парней, Тэхен тут же съежился и начал протирать руками плечи. Младший снял с себя куртку и накинул на Тэхена, бережно поправляя, не замечая больших удивленных глаз, что выглядывали из-под длинной челки. Тэхен почти не дышит, боится, что этот момент резко закончится и он не запомнит этот нежный взгляд, боится, что больше не увидит этих милых ресниц, родинку под губами, маленький шрам на щеке, немного хмурые брови и добрые добрые яркие глаза, в которых таится целая галактика. Тихая слеза скатывается к губами и обжигает нежную кожу Тэхена. А младший в смятении, растерянности.  — Что? Что случилось, хен? Что я сделал не так? — держа за плечи, почти шептал Чонгук. А Тэхен сам не свой. Хочется кричать, биться в истерике, смеяться как сумасшедший, а потом плакать как маленький ребенок, испуганный громом, у мамы на коленях.  — Прости, Чонгук, — дрожа губами, глухо произнес Ким и провел ладонью по щеке, осторожно касаясь шрама пальцем.  — За что? — вполголоса спросил младший, будто в пустоту. Тэхен молчит и руку убрать хочет, глаза спрятать. А Чонгук не пускает, за плечи хватает, к себе прижимает крепко. Такой худой и бледный.  — Отпусти, — хрипит старший. — Отпусти! И Чонгук отпускает и смотрит в след отдаляющейся фигуре, не замечая дождя, что так резко пустился на землю. Он простоял там еще около получаса, может час, а может минут 5. Мокрая от капель челка опустилась на глаза, волосы противно прилипали к лицу. Дождь будто маленькими иголками втыкаются в кожу, звук его давит на барабанные перепонки, заставляет закрыть уши руками, лишь бы не слышать ничего. И Чонгук не слышит. Ничего. Оставшиеся летние дни были холодными, противными, дождливыми, пустыми. Чон будто вернулся в прошлое, только это настоящее еще хуже. Его что-то мучало, резало мозг. Ему было снова одиноко? «Почему Тэхен ушел, зачем?» — эхом мысли отдавались по комнате. Сквозь ливень Чонгук бежит, как от огня. И добирается до квартиры сводных братьев. Кричит и бьет по двери кулаками, нервничает. Открывает не спеша Хосок, потрепанный и пьяный, с пачкой мальборо в руках, с глазами красными от нехватки сна.  — Ты опоздал, — с кривой натянутой улыбкой сказал Хосок, доставая сигарету. И все теперь в тумане темном, Чонгук оглох, а ноги ватные. Он помнит лишь беспокойные глаза Хосока и пачку сигарет, лежащих на кафельном полу подъезда. Теперь его поглаживают руки, а сам он на коленях старшего.  — Почему я здесь?  — Ты сам пришел, к… — запнулся Хосок, — к Тэхену, очевидно. Истерика накрыла моментально, Чонгук не понимал, что вокруг происходит, а в глотку будто вцепились, как будто душат и не дают вдохнуть, слезы из глаз не перестают течь. Он кричал и плакал хену в плечо, а потом уснул так крепко. Чонгук проснулся осенью первого числа сентября, в чужой такой светлой комнате. Сквозь занавески проходил легкий луч раннего солнца. Парень увидел на столе флешку с рисунком Ван Гога «Подсолнухи» на ней и небольшую записку с двумя четкими буквами «jk». Включив ноутбук, Чон вставил флешку, где было одно видео и 217 фотографий. Чуть медля он нажал на запись и увидел того Тэхена. Того самого Тэхена, который был в последний раз. Весь мокрый, смотрящий в пол, сидит там том же месте, где сейчас был Чонгук. «Привет, Чонгук-и, ты прости, я не знаю, что со мной происходит. Я истощен физически и морально меня немного осталось. Хочу сказать, что жизнь бывает сукой, такой поганой тварью, но только, когда ты одинок и слаб. Я был как ты, меланхолия пожирала меня изнутри. Но потом Хосок мне дал послушать твою запись. Хах, знаешь, ты подаешь большие надежды. Я был заворожен тобой и твоей песней, мелодией, голосом. Мне хотелось знать тебя всего. Хосок был удивлен тому, что я вдруг захотел присоединиться к вашей компании, я ведь не переношу запах сигарет и алкоголь, что вашим спутником был всегда. Но я заметил, что ты ни разу не притронулся губами к бутылке, держал в руках, но не пил никогда, это так странно. Ты был увлечен лишь закатом и зарей, а я тобой. Ты часто был один. А мне этого не хотелось. Ты вроде наблюдатель, но был невнимательным со мной порой, когда я тайно тебя фотографировал. И, знаешь, я считаю, что это лучшие фото, сделанные мной. И это были лучшие 217 дней нашего знакомства. Так много и мало одновременно, все пролетели в один миг. Странно это все говорить, но похоже я влюбился, как не вовремя для тебя. Прости.»  — За что ты извиняешься? — сдерживая слезы, спросил он того самого Тэхена. «Я не успел подарить тебе заботу, я не смог стать кем-то для тебя.»  — Ты больше, чем просто кто-то. «Прости. Люблю. Прощай.»  — И я нашел его сидящим за этим столом, сложив руки на столе, он положил на них голову, в одной ладони была эта полароидная фотография с надписью «you are the cause of my euphoria» и чертова справка с диагнозом в другой.  — Строки из моей песни. Хен, мне нужно идти.  — Ты уверен?  — Да.  — Вся твоя одежда испачкалась. Можешь надеть мою.  — Спасибо. Чонгук идет по уже осенним аллеям. Почему он раньше не замечал деревья с немного пожелтевшими листьями, которых колышет легкий теплый ветерок? Он такой невнимательный. Даже не заметил, как вышел на дорогу, как остановился, чтобы вдохнуть и улыбнуться мягким облакам, пуская одинокую слезу. «Сегодня, в 6.17 утра произошла крупная авария, виновник — 17-летний Чон Чонгук погиб на месте, другие участники, отделались испугом и легкими ушибами. Молодой человек умер от внутреннего кровотечения в области груди. Приносим соболезнования семье погибшего.»  — Ты так просто отпустил его?  — Он бы в любом случае ушел, ты же знаешь, Юнги.  — Его сбила машина?  — Он подавал большие надежды, — огорченно вздыхал Намджун.  — Жалко его, но смерть глупая, — прижимаясь ближе к Юнги бормотал Чимин, — Он сам так говорил.  — Глупая, не глупая, главное то, что он теперь свободен, я на это надеюсь. *** — Прости. Люблю. Прощай. Загрузив все на флешку, Тэхен дрожащими руками вывел любимые инициалы.  — Как же страшно оказывается умирать. Как я мог ждать этот день с нетерпением? Чонгук, — вглядываясь в родное лицо, а затем на бумажку в другой руке, — ты верно говорил, что «мир беспощадный». Как плохо, что мы не нашли друг друга раньше. Была бы причина начать лечение. А сейчас уже конец. Какие глупые правила мира. Несправедливые. Сложив смиренно руки и положив на них голову, Тэхен медленно закрывал глаза, пуская одинокую слезу. — Я люблю тебя.