Draw (it) on (me)

Я рисую [защитный] круг вокруг своих ног, А ты пресекаешь [его] черту. Не смей.

***

Стайлз замирает. Стайлза слегка трухает. Он передергивает плечами, он отчаянно матерится, выкрикивает ругательства мысленно, а не считает до десяти, не дышит на раз, два, три. Не помогает. Касается двери. Топчется на месте. Отходит. Возвращается. Он волнуется, нервничает, и его немного подташнивает. Все, кажется, совсем хуево, и вот сейчас, вот прямо сейчас он сделает все намного хуже, чем было до него. Стайлз хочет уйти. Свалить отсюда как можно быстрее, потому что легкие покрываются ноябрьской изморозью изнутри. Ему холодно. Ему бессмысленно. Он уверен, что все это знают. И Дерек знает. Его окутывает гнев, но тут же колет вина. Он проклинает все на свете: и себя, и волков с их внутренним звериным «я», и ебанутое чувство юмора вселенной. Он обязан, он должен, он… Он делает шаг назад, он мысленно вопит: «На хуй!», он поворачивается спиной, он… возвращается. И чувствует себя болванчиком, и неваляшкой, и Шалтай-Болтаем, который упал. Он облажался. Мир облажался. — Да ебал я все это, — Стайлз рычит сквозь стиснутые зубы. Стайлз не знает, куда себя деть. Сумка на плече, кажется, весит тысячу фунтов. Что, если он оставит все здесь и просто испарится? Его никто не осудит. Он этого не хотел. Ни разу. Он и без Дерека вцепится в горло любому, кто скажет, что Стайлз этого хотел. Валите все к черту. Он с детства ненавидит привязи, из тех, что лишают человека свободы. Он может быть придурком и иногда — совсем немного — мудаком, но он точно не… он никогда… Лишить кого-то свободы, личной свободы, свободы в своем выборе, в своей жизни, свободы в любви — это преступление. Никто этого не заслуживает. Даже Дерек. Даже блядский Дерек, хозяюшка-Дерек, любитель протирать поверхности Стайлзом Стилински. Просто потому, что может. У Стайлза много вопросов к его зверю. Он уверен, что у Дерека они тоже есть. Стайлз не завистник. Ну, не слишком. Почти. Честно-честно. Но сейчас он до безумия, до скрежета зубовного и хруста в суставах завидует Скотту с его — божеонатаккрасива — Эллисон. Он знает, что где-то там, в уютном и теплом доме, она делает именно то, что сейчас должен сделать Стайлз. Вот только Эллисон точно не топталась на пороге у дома своей пары, не решаясь его переступить. Пара. Его коробит от этого слова. Это не блядская романтика. Это, мать его, приговор. Это как казнь, только на двоих. Паршивей всего оттого, что Дерек знает о его метаниях. Стайлз в этом уверен. Его видят, его чуют, его ощущают за дверью и стенами, и… Стайлз такое уже видел. У Скотта. С его — моянавсегдаинавечно — Эллисон. И Стайлз это ненавидит. Он чувствует себя под прицелом снайперской винтовки, под лучами рентгена, и это ни хрена не способствует спокойствию. Дыши, Стайлз, давай, приятель. Стайлз знает, что Дерек знает, что он знает. Но гордая волчья задница не спешит ему помогать. Не спешит принуждать. Разбирайся сам, Стилински. Как всегда. Он буриданов осел между двух лужаек. Он сдохнет от переохлаждения, так и не сделав выбор. — Похуй. Стайлз подходит к двери и решительно стучит. Дерек слишком часто помогал, слишком часто вытаскивал их из самой глубокой жопы. Совесть сожрет Стайлза с потрохами, если он сейчас сбежит. Дерек медлит, заставляя напрячься каждый нерв, но когда дверь распахивается — ноги Стайлза прирастают к полу, а колени деревенеют. Дерек молчит. И прожигает взглядом. О боже, лучше бы он сказал: «Свали отсюда на хуй, Стилински, пока я не перекусил твой позвоночник». Прикажи. Скажи. Что тебе на хер не сдалась моя помощь или мое участие, что полная луна и сила, которой ты фонишь, справятся без меня. А я сделаю все, как ты скажешь, впервые — с превеликой радостью. Дерек все еще молчит. Стайлз очень многое хочет сказать. Много даже по его меркам. Но на деле лишь крепче перехватывает ремень сумки и прикладывает все силы, чтобы сделать шаг вперед. Если Дерек не переживет завтрашней стычки, это не должна быть его вина. Он проведет ритуал. Он сделает все правильно. А потом выскажет волку Дерека все, что думает о нем и его пристрастиях. Стайлз не гей. Ни разу. Он хочет секса. Он хочет податливое, он хочет гибкое, он хочет мягкое и нежное, и чтобы локоны — рыжие — по подушке, и чтобы глубоко и дурманяще, и с ароматом цветов или клубники. Стайлз не хочет прогибаться под ста или больше килограммами мышечной стали, не хочет клыки, настолько острые, что без труда перекусывают кости. Стайлзу не нужно ничего из того, что может предложить ему Дерек. Стайлз и сам не может дать Дереку того, что тот хочет. Волк отступает назад, и, похоже, это приглашение. — Привет, я тоже рад тебя видеть. Приятно, что ты прямо-таки светишься от счастья, волче. — Стайлз широко улыбается, и у него сейчас лопнут губы. Он просто должен сделать все как можно быстрее, закончить и уйти. Дерек смотрит предупреждающе, но не успевает даже открыть рот. — «Заткнись, Стайлз», знаю. Проходили. — Стайлз поднимает руки в полупримиряющем жесте и отводит глаза. — Мне нужно немного теплой воды. Не пить, а для… ну, ты помнишь. Дерек кивает куда-то в сторону и отходит к окну. — А ты сегодня особенно разговорчив. — Стайлз с облегчением выдыхает и направляется туда, куда указал Дерек. Это даже не кухня, а что-то вроде. В полумраке, окутавшем лофт, сложно что-либо рассмотреть, но стальная раковина угадывается без труда. Дитон сказал, что обязательно нужна проточная вода. Стайлз благодарен этой отсрочке — внутри него до странного пусто. Он достает из сумки старую глиняную миску и осторожно, тщательно моет ее. Он чувствует себя до крайности глупо, когда начинает говорить: — Как водой, пусть наполнится чаша сия силой, да унесет она, как река, вражеские козни, невзгоды и боль. Да найдет, как волна, сила — ищущего, да будет с ним и в нем, как велю я. Это тупо. Каждый чертов раз. Вслух даже хуже, чем в мыслях. Он очень хочет надеяться, что Дерек не слышит бормотания, что журчание воды перекрывает его голос. Он представляет, как это делает Эллисон. Должно быть, наполняет каждое слово своей любовью, своей верностью, своим отчаянным желанием защитить, уберечь того, с кем теперь навеки связана. Стайлз просто старается. Чтобы каждое слово — искренне. Скотт и Эллисон — клятая пара с картинки, с обложки журнала для девочек, из подросткового — для них же — романа. Они — это идеальное сочетание, это небо и земля, море и волна, это луна и ее солнце, и дохренашеньки других эпитетов и сравнений. Дерек и Стайлз — это извращение. Они полярны. Они не подходят друг другу. Они… Стайлзу жаль. У него нет внутри зверя, способного принять решение за него, способного Выбрать и быть с ним в этом выборе. Стайлз все решает сам. Стайлз волен принять или отвергнуть. И ему одному потом с этим жить. Стайлзу объяснили последствия. Он достает из сумки запаянный мешочек с темно-синим порошком, аккуратно высыпает его содержимое в миску, а затем добавляет горячей воды. Он тщательно мешает глину и старается наполнить свои действия теплыми мыслями, беспокойством, участием. Но он не может добавить любовь. Все слишком внезапно. Если бы Дитон не сказал — он бы не заметил. Если бы не Дитон. Если бы не повернутые на кодексе альфы, приближающиеся к их городу. Если бы не идиотский бой, который предстоит Стае. Им нужны все ресурсы. Каждый черпает силу, где может. Кто-то молится. Кто-то пьет виски. Кто-то… Стайлз предпочел бы старую добрую биту и безнадежный, отчаянный план. Он в это не верит. Не верит, что может наделить Дерека силой, которой у того еще нет. Которой нет в самом Стайлзе. Когда Стайлз возвращается, Дерек все еще стоит возле огромного окна, опершись о стекло рукой. На улице начался снег, похоже, с дождем. Хлопья падают, касаются гладкой поверхности и тут же тают. Небеса заволокло тучами, луна потерялась за их пеленой. Дерек так и не включил свет, но в комнате не темно — хватает фонарей. — Волче, мы можем начать. — В горле Стайлза до странного сухо, а внутренности скручивает морским узлом. Он хочет сказать что-то глупое, привычно нелепое, разрядить атмосферу, но Дерек поворачивается к нему, и все слова застревают где-то в трахее. От его взгляда по спине скользит холодок. Стайлз знает это выражение. Так смотрят на недостижимое. Так он сам смотрит на Лидию. Но Дерек возвращает себе непроницаемую невозмутимость. — Ты можешь идти, — ровным голосом говорит он. — Я справлюсь сам. На какую-то секунду в груди вспыхивает надежда — развернуться и съебаться отсюда, и Дерек видит это, или слышит, или чует, и на одно лишь мгновение его глаза наполняются такой абсолютной и беспробудной звериной тоской, что Стайлзу становится жутко. — Эй. — Стайлз хмурится и чувствует злость. — Если ты хотел, чтобы я свалил, тебе вообще не стоило открывать мне дверь. — От тебя разит страхом. — Принюхайся получше, может, еще чего учуешь, — грубо парирует Стайлз. Он ставит чашу на тумбочку и стягивает с себя худи — не хочется ее запачкать. Дерек тихо хмыкает. Стайлз уверен, что Дерек его ненавидит. Сейчас — острее всего. Просто за то, что он есть, просто за то, что он — Стайлз, просто за то, что его выбрали. Еще он думает, что Дерек не стал бы открываться до самого конца и Стайлз помер бы стариком, так ни о чем и не узнав. Боже, дай мне сил. Он осторожно приближается к Дереку. Тот напряжен, и Стайлзу от этого не легче. Ни разу. Нужно все сделать быстро. А потом он вернется домой и забудет обо всем. Стайлз касается пальцами футболки Дерека, непроглядно-черной, и осторожно тянет ее вверх — Дерек подчиняется, поднимает руки, позволяя стянуть с него вещь, а затем опускается на колени, наклонив голову. Сквозь окно на него падает свет, он сковывает Дерека клеткой. Стайлзу не нравятся ассоциации. Он размашистым шагом возвращается к тумбочке, берет с нее чашку и сдерживает желание грубо поерничать. Дерек непривычно смирный, тихий. Не поднимает взгляда. Стайлз опускается на колени рядом с ним, наблюдая, как медленно и размеренно вздымается его грудь. Стайлз протягивает ладонь, касаясь гладкой горячей кожи. Проводит чуть ниже, к животу. Язык немеет, Стайлз больно прикусывает его, потому что иначе… — Ты в моей власти. Как я — в твоей. Я клянусь, ты не будешь один. Никогда. Стайлз чувствует себя дерьмово от такой откровенной лжи. А еще — у него есть пара очень едких замечаний о том, кто придумывал эти строки. Это… почти жестоко. Дерек поднимает взгляд. И протягивает ладонь, дотрагиваясь до груди Стайлза. — Я твой, как ты — мой. Я клянусь защищать тебя и быть рядом. Всегда. Отлично, можешь поцеловать невесту. Стайлз слишком шумно сглатывает. Лицо Дерека нечитаемо, его голос — тоже. Стайлз глубоко вдыхает, стараясь выровнять сердцебиение. Он ощущает ускорившийся пульс, это нервирует, нервирует до усрачки серьезный взгляд Дерека. Эй, это же неправда. Это «сладость или гадость» в ночь на Хэллоуин. Закличка на победу. Плацебо. Самовнушение. Вопреки своим мыслям, Стайлз все равно чувствует. Он не может назвать это, понять это, но оно перетекает между ними, от сердца к сердцу, словно морской прибой, вибрацией низких частот. Они убирают ладони одновременно. Взгляд Дерека жжет почти физически, и Стайлз в отместку пялится прямо в его светящиеся глаза. Он макает пальцы в глину, уже едва теплую, пачкает ею кончики и вновь касается груди Дерека. Ему кажется, он гладит тигра. Стараясь не обращать внимания на покалывающую кожу, он ведет пальцами вбок и вниз. Альгиз. — Я даю тебе защиту, — Стайлз едва шепчет. Он рисует Тейваз — чуть ближе к ключицам. — Я даю тебе решимость биться до конца. На плечах — Соулу. — Я даю тебе силу — одолеть любого врага. Уруз — по животу. — Я даю тебе пламя. Он покрывает кожу Дерека отметинами и знаками, он чертит их на мышцах живота, на спине — по лопаткам, на загривке, по позвоночнику и ребрам, по пояснице. Он рисует все, что смог запомнить, все, что поможет Дереку выжить. Он понятия не имеет, что чувствует сейчас Дерек. Он не уверен, что хочет знать. Просто в какой-то момент в них обоих что-то отключается. Он чувствует себя так, словно накурился и вошел в транс. В голове туман и белый шум, когда Стайлз тянется ладонями к лицу Дерека и оставляет пять широких полос — от скул и вниз, к шее, на которой замирают его пальцы. И Дерек открывает беззащитное горло. Дерек запрокидывает голову, Дерек позволяет. Касаться и трогать. И думать, и быть, и они словно больше не «Стайлз», не «Дерек», а что-то иное, слитое, но разбитое кем-то. Они будто делят друг друга и разделяют себя. И отдают и принимают, и это так восхитительно и так дико. Совершенно ненормально, но так по-тря-са-ю-ще. Стайлз не способен убрать руки или отстраниться. Или встать, хотя у него до боли затекли ноги. Он парализован, он загипнотизирован, он — кролик напротив удава, застывший в резком всполохе алого — как рубины-рябина-кровь. Стайлза бросает в жар, когда Дерек склоняет голову, перехватывает его ладони своими и трется, утыкается носом, лижет, прикусывает запястье, пачкаясь в синем цвете. Сердце срывается куда-то вниз, в пропасть, и сам Стайлз чувствует себя так, словно прыгает с обрыва вслед за ним. Дерек негромко, мягко рычит, и низкие вибрации, рождающиеся в его горле, волной прокатываются по телу Стайлза. А затем Дерек опрокидывает его на спину, нависая сверху. Он весь пышет жаром и голодом. Он сам — жар и голод. Волк накрывает его, волк приникает к нему, прижимается животом к животу, грудью к грудной клетке. И Стайлз цепенеет и готов позволить сейчас что угодно. Но нет. Это все пиздец как неверно. Фатальная ошибка, помутившийся разум. Здесь нет ничего от Дерека, здесь инстинкты, необузданность, дикость и зверь. Дерек спустил его с поводка. Доверился своему волку? Или Стайлзу? — Эй, волче, — голос предательски хрипит, и Стайлз цепляется за слова, возвращая остатки здравомыслия, — давай пока не будем заходить так глубоко. От Дерека одуряюще пахнет мятой и ментолом. — Я же потом не смогу смотреть тебе в глаза. И себе тоже не смогу. Давай, приятель, возвращайся. Он пытается отстраниться, елозит под прижавшим его телом с переменным успехом. — Земля вызывает Дерека, доложите обстановку и возвращайтесь на базу. Дерек поднимает голову, их лица оказываются слишком близко, и у Стайлза сбивается дыхание, когда алая радужка гаснет, — Дерек справляется с собой, скатившись с него. Стайлз подавляет порыв извиниться. Едва ли это поможет. Он не виноват. И Дерек не виноват. Виноват лишь зверь и его блядские выкрутасы. Стайлз выдыхает, когда Дерек переворачивается на бок прямо на полу — спиной к нему. Стайлз может видеть плоды трудов своих — защитные руны, покрывающие его кожу. Он невольно упирается взглядом в центр трискеля. Им осталось продержаться несколько часов. До трех ночи. Стайлз сглатывает и какое-то время продолжает буравить спину Дерека взглядом. Внутри у него нарастает пустота и неудовлетворенность. Будь на его месте длинноногая девчонка, все закончилось бы иначе. Но на месте Стайлза был Стайлз, уж простите. Он отворачивается от Дерека, устраиваясь спиной к нему, чувствуя жар обнаженной кожи. Что ж, формально они проводят ночь вместе. Остается надеяться, что волчьи божества и силы природы примут это за чистую монету. Стайлз прикрывает глаза. Он думает, что ни за что не уснет, но вырубается, едва сомкнув веки.

***

— Просыпайся. Стайлз не сразу приходит в себя, и до него точно не сразу доходит, где, что, и почему. Он резко вскакивает на ноги, чертыхается, поскальзывается, едва не упав, и это за пару секунд. Мышцы ломит, все до единой, в висках нарастает головная боль. Одежда на месте. Все на месте. Дерек тоже одет. И лицо у него чистое, значит, умылся. Значит, контролирует себя. Что ж, это обнадеживает… — А теперь выметайся отсюда. Стайлз раздраженно фыркает. — А как же «спасибо»? А как же «это самая прекрасная ночь в моей жизни» и «вместе навсегда», с придыханием? Нет? Могу я хотя бы рассчитывать на валентинку в феврале? — Стайлз, — в голосе Дерека звучат опасные нотки, и глаза вспыхивают. Лишь тогда Стайлз замечает полную луну, лукаво заглядывающую в окно, и моментально затыкается. Он больше не говорит ни слова, двигаясь хаотично и быстро: хватает с пола чашку с остатками глины, дергает замок сумки, едва не сломав его, закидывает посудину внутрь. Потом шумным вихрем — к дивану, в спешке напяливает худи, путается в рукавах, делает все задом наперед. — Да блядь! Сразу же получается. Он проводит по взъерошенным волосам, накидывает капюшон. Под хирургически-острым взглядом Дерека. Стайлз уже у двери — только не кипишуй, — дергает ручку, но та никак не поддается. — Стайлз. — Что? — Стайлз сам сейчас начнет рычать. Они не трахались, но у него чувство, словно его только что поимели. — В последний раз говорю — не лезь. Мы сами разберемся. — Охотно верю, ты пятый человек-не-человек, который пытается промыть мне мозги на эту тему. Хватит, окей? Я понял. У меня гиперактивность. Не слабоумие. — Охотно верю. — Дерек прислоняется плечом к косяку и скрещивает руки на груди. — Однако предпочитаю подстраховаться. Твой отец в курсе. И если ты не будешь дома через полчаса… Это удар ниже пояса. — Какого хуя, Дерек? Можно было его не впутывать в это дерьмо? — Нельзя. — Ну охуеть теперь. — Стайлз ужасно хочет ему вмазать, но руки жалко. — На Эллисон арест не распространяется? Ей, вероятно, позволено быть поддержкой штанов для Скотта? — Эллисон остается дома, — голос Дерека ровен, но он, кажется, начинает терять терпение. Стайлзу глубоко наплевать на это. — Ну надо же, и почему Тауриэль выбыла из игры? Заебана до смерти? — Мотивация. — Ты пиздец какой красноречивый. — А ты пиздец какой тупой, — не выдерживает волк. — Скотт определенно выживет, если ему будет к кому возвращаться. Стайлз открывает рот и… так же закрывает его. Глотает слова вместе с языком. Глаза Дерека гаснут, он выглядит ужасно уставшим. — Уходи, Стайлз. Тебе пора. Ага, до него наконец доходит. Конечно, если якорь оставлен на поверхности, то к нему всегда можно вернуться по цепи. В этом есть смысл, хотя раздражение никуда не исчезает. Он вновь думает об Эллисон, о том, как она, должно быть, провожает Скотта. Стайлз прикусывает губу. Он не может сказать: «Я люблю тебя» или «Возвращайся ко мне». Это не его слова. — Я жду, — тон Дерека ледяной, пальцы отморозить можно. — Тогда открой мне дверь, — бурчит в ответ Стайлз, прямо взглянув на него. Волк выдыхает сквозь зубы, лицо его отражает всю гамму доступных человеку — с каменной мимикой — эмоций. Замок щелкает, но прежде, чем выскользнуть в распахнутую дверь, Стайлз резко тянется к Дереку, вцепившись пальцами в его волосы. И прежде, чем Дерек успеет отреагировать или зарычать, быстро шепчет: — Возвращайся домой, волче. Не собираясь дожидаться ответа, Стайлз со скоростью пули выметается из лофта. С превеликим удовольствием. Может быть, у Дерека нет своей «Эллисон», но у него определенно есть дом. А значит — есть причина вернуться.

***

Он приходит домой, послав к черту свои намерения. Он готов ринуться в пекло, готов рисковать своей жизнью и задницей. Но не отцом. Нет. Стайлз принимает душ, падает на кровать, но к нему не идет ни сон, ни расслабление. Луна полыхает серебром. Ее расплавленный, наблюдающий и всеведающий глаз напрягает. Стайлз задергивает занавески, но продолжает чувствовать ее заинтересованный взгляд, даже кутаясь в одеяло с головой. Его мысли мечутся, как мячики в пинг-понге, когда он все-таки проваливается в неспокойное забытье. Он просыпается резко — от звона стекла. Подскакивает на кровати, путается в покрывале и валится на пол. — Еба… — все, что удается выговорить. Дерек, мать его, Хейл сидит на его подоконнике. Дерек, мать его, голый, грязный, весь в земле и крови, и… Он спрыгивает, прямо на битое стекло. У Стайлза непроизвольно начинают ныть ступни. — Эй, волче, лофт в другой стороне… Дерек не обращает на его слова никакого внимания, просто прет, как чертов танк, пока Стайлз отчаянно пытается выпутаться. — Волчий GPS сбился, с каждым бывает, это… — он затыкается, когда волк нависает над ним. Его грудь пересекают немыслимые рваные раны, оставленные лезвиями или когтями, и Стайлза начинает мутить, и он подрывается, когда понимает, что Дерек не Дерек, это видно по глазам, и, должно быть, Стайлз уже отбегался, потому что хмурик сейчас сожрет его с потрохами. Он рывком ставит Стайлза на ноги и припечатывает к стене, сорвав одеяло. — Не вздумай меня жрать, — отчаянно хрипит Стайлз. — Ты ж подохнешь. Он пытается вырваться, оттолкнуть, да хотя бы заехать коленом по животу, где алеет рана, — грязный прием, но Стайлзу страшно до усрачки. Волк считывает его движение задолго до — и закидывает его ногу себе за спину. Окей, это слишком двусмысленно. Стайлз напрасно упирается в располосованную грудь и рассерженно шипит. Оттолкнуть Дерека — все равно что пытаться толкнуть Эверест. Стайлз чувствует по-собачьи холодный нос, щекочущий шею, а затем прикосновение языка, обдающего кожу контрастным — по сравнению с носом — жаром. Стайлз видит их отражение в зеркале напротив, и это пиздец как странно. — Эй, знаешь, вообще-то есть такая вещь, как личное пространство, и тебе стоит соблюдать границы… Волк в ответ рычит. Похоже, на границы ему однохуйственно. Стайлз сглатывает и затем осторожно опускает руки на напряженные, каменные плечи Дерека. Он вновь чувствует странный толчок под своими ребрами. Совсем как там, в лофте, когда его пальцы так же касались кожи и начертали руны, сейчас почти стертые, покрытые грязью и кровью. Он сдается, и дышит, и отпускает мысли, прикрывая глаза. — С возвращением, волче.