Багряные звезды

Система кланов и каст устарела — и устарела давно. Ворин вспоминает Сиродил, в котором аристократия душит простых людей — но и простой человек, добившись какой-никакой власти начинает душить вчерашних соседей. Вспоминает двемеров — память о них фрагментарна, но недостающее он дополняет знаниями из документов Сехта — и их ученых, сфера знаний и интересов которых была ограничена их происхождением. Вспоминает Ресдайн, трещавшй по швам из-за непримиримых противоречий Советников и их сторонников. Вспоминает Велотиид, который, подобно Ресдайну, ослаб и обратился в пыль после смерти хортатора Велота. Морровинд, задушенный Великими и Малыми Домами, имперской — и императорской — аристократией, королевской династией и непреодолимым разрывом между свободными и рабами, оседлыми и кочевниками, он видит уже собственными глазами. Убийца из Мораг Тонг Ворин Телас казнил немало талантливых меров по контрактам их завистников и политических противников. Каноник Телас выслушал немало исповедей талантливых, но не имеющих денег и возможностей бедняков — и богатых и родовитых отцов и матерей, сетующих на бесполезность и глупость собственных отпрысков. Вор и плут Нейтари обчистил немало излишне богатых домов — и не раз прятался в слишком бедных домах ближайших соседей жертвы. Ворин Телас меняет маски и личности, смотрит на Вварденфелл глазами бедняков и богачей, н’вахов и благородных господ, сторонников Империи и ее непримиримых врагов… и каждый раз видит: Морровинд тонет в том же болоте, в каком утонули его предшественники. Дома предпочитают грызться друг с другом, тянуть из Морровинда все соки вместо того, чтобы отбросить древнюю вражду и привести народ к процветанию и величию. Юноши и девы, которые могли бы изменить мир, дай им такую возможность — умирают в бедности и забвении, от голода, болезней и скверных ран. А если и выживают, то борятся за выживание до самой смерти, страшась — и не думая что-то менять. Их ровесники, облеченные властью, предпочтут просадить родительское состояние на роскошь и удовольствия, чем хотя бы на приумножение капитала и добродетелей (если уж к знаниям их не тянет). Индорил Неревар Мора объединил Дома и кланы кимеров, протянул руку дружбы двемерам. Он создал для велоти единый язык и единый закон, чтобы каждый от Тира до Когоруна мог понять другого и договориться с ним. Тогда Неревара критиковали, разбивали глиняные таблицы законов, упорно отказывались учить новый язык и чертить буквы по принятому для всех образцу… Это был первый этап метаморфоз велоти — Неревар просто не мог уничтожить кланы и касты, не приведя их хотя бы к похожему состоянию. В самом ли деле он хотел этого уничтожения, или же считал что из кланов и каст можно еще что-то выжать — Ворин уже не помнит. Он всего лишь осколок Неревара — молодого и наивного, певшего айлейдские песни двемерскому королю, терпимого к чужим несовершенствам… и влюбленного в жизнь и учения Велота. Десятилетия перед той его смертью фрагментарны и окрашены в черно-красный. Но Ворин Телас и не Неревар Индорил — он занял это место, он родился с этой памятью, но несвобода в любых формах ему претит. Ворин бьется в тесных рамках чужой памяти и чужого долга — и с каждым ударом отодвигает их дальше. Он помнит большинство мечт и идей Неревара, он одобряет большую часть из них, но это не значит, что он согласен с реализацией или методами. Когда-то Неревар Мора вступил в Дом Индорил и захватил в нем власть, чтобы разрушить устои старого мира и привести кимеров к свободному настоящему. Ворин Телас — свободный от вассальных обязательств и знающий гнилое нутро фракций, Домов и каст — сделает по-другому. Хоть бы и потому, что ему не хочется нарушать больше клятв, чем минимально необходимо. Когда Крассиус Курио, пляшущий на границе дружбы и страсти, опасности и любви, спрашивает Ворина о политике и Домах, тот прикусывает язык и долго — слишком уж долго — молчит. Крас, талантливый и жестокий, с гибкими взглядами и цепким умом, мог бы понять и его взгляды, и причины этих взглядов… Но Советник Крассиус Курио, человек, лаской и жесткостью добившийся недостижимых для многих данмеров высот, может понять еще больше. Увидеть уязвимости, страхи, слабости — и не осудить за них, но запомнить. Ворин неосознанно натягивает пониже манжеты рубашки, и тут же ругает себя за это. И, наконец, отвечает нейтральное: — Ты в самом деле хочешь это знать? Я не против, конечно, но смысла не вижу. Он, конечно, лукавит — даже не приглядываясь Ворин может увидеть с полдюжины скрытых и явных смыслов в вопросе о предпочтениях и лояльности к Домам… Но вот какой из них для Курио предпочтителен, он не знает. Курио это замечает, улыбается — не губами, но взглядом — и подхватывает игру. — Ты талантлив и не боишься платить даже самую высокую цену. Тебе равно комфортно среди грязи и среди роскоши. Ты не страшишься жестокости — и ответственности. Если бы ты захотел, смог бы добиться высот в любом из Домов… в Доме Хлаалу, к примеру. Курио выглядит все таким же миролюбиво-расслабленным, как и до разговора, но что-то все же неуловимо изменилось. Ворин не уверен, кого в нем сейчас больше — Советника или все же просто Краса. — Ты говоришь со мной как Советник Хлаалу или как друг? Тот смеется чистым, красивым смехом и улыбается одной из лучших своих улыбок… и говорит, совершенно серьезно и спокойно. — Я всегда они оба, Ворин. Так же, как ты всегда остаешься каноником и убийцей, актером и вором, Ворином Теласом и Нереваром Возрожденным. Одно без другого не может существовать, как бы сильно и я, и ты ни разводили в стороны наши маски. Как Советник, я не отказался бы от толкового Голоса — или шпиона в другом Доме. Но я говорю тебе это — а не возвышенную чушь — лишь потому, что ты знаешь еще и Краса. Ворин поводит плечами — и расслабляется. Крассиус серьезен — но на полтона. Он оставляет пространство для маневра — и говорит с открытым лицом и почти-открытыми помыслами. Весь этот разговор — приглашение к флирту и танцу на острие клинка. Поэтому Ворин лишь дергает губой, обозначая улыбку, и подпирает голову рукой, разглядывая Курио из-под полуопущенных ресниц. — Это, конечно, было бы интересно, но… В каждом из Домов есть те, кто знает меня как каноника — и те, кто знает меня, как вора или палача для их родных. Я не люблю Дома, ни Малые, ни Великие. Я мог бы пробиться на вершину, просочиться сквозь все преграды, поставленные кастами и происхождением… но я не хочу иметь ничего общего с системой, которая душит данмеров еще с тех времен, когда они были кимерами. — Изнутри менять легче, чем извне — ты знаешь это не хуже меня, пирожочек. Иначе ты не писал бы в таких количествах комментарии и переосмысления религиозных текстов… — Менять — да, проще. Но не уничтожать — потому что, пока ты ползешь до вершины, неизбежно обрастешь привязанностями и желанием сохранить уже обретенное. Этот строй устарел и прогнил, можно срезать гной и нарастить свежую плоть на старые кости, но скелет останется прежним — и останется зараженным. Я не хочу входить в Дом Орваса Дрена — как и в любой другой Дом. Я знаю, что на такие изменения не хватит и десяти жизней, но… Я начну этот процесс, и кто-то еще его неизбежно подхватит. — Ты слишком веришь в людей — и в меров. Лишь немногие станут шевелиться, когда можно подобного не делать. Особенно, если движение не ведет к быстрой и неизбежной выгоде. — Поэтому я хочу выбросить старые кости и построить на их месте нечто новое. Я хочу, чтобы власть была лишь у тех, кто способен ее нести с достоинством. Прирожденный воин должен воевать, прирожденный торговец — торговать. Нетчевод с талантом художника должен писать картины, а богатый аристократ с мозгами гуаропаса — пасти гуаров. И потребности, и способности каждого должны быть вознаграждены и использованы лучшим из способов. Не так, как у двемеров, у них это тоже превратилось в подобие каст — но лучше. Курио не улыбается, смотрит серьезно — и задумчиво. Ворин знает, что сказал слишком много того, что говорить бы не следовало… не так и не в это время. Но он сказал. И Курио, слишком серьезный, когда следует отдыхать, и смеющийся, когда впору грустить, отличается от остальных. Иногда Ворину кажется, что Курио пришел из другого времени, другого мира — когда тот задумывается слишком глубоко, в его глазах будто пробегают века и эры… — Тебя не поддержат — и не поймут, если ты скажешь хотя бы половину из того, что ты сказал сейчас. Не в этом времени — и не в этом месте, — говорит наконец Курио так, будто бы сам это знает на собственной шкуре… Но это, конечно же, невозможно. — Если я ничего не начну, то подходящее время в Морровинде и не наступит. Данмеры слишком привыкли идти за сильными, божественными лидерами и не думать собственной головой. Если оставить их сейчас, они потеряются и начнут обвинять друг друга — и тех, кто их раньше вел. Выбирая из худшего, я предпочту не выбирать ничего — и, если получится, прирезать того, кто предложил этот выбор. Я предпочту взять с его трупа то, что он не захотел отдавать. Поэтому я не выберу какой-то один из Домов. Я останусь в стороне, я зайду с другой ветви власти — и перепишу этот строй. Или умру, пытаясь. Ворин вздыхает, переводит дух — хотя ему с его не-легкими не особо и нужно — и добавляет уже чуть мягче. — Ты прав — данмеры не готовы. Вручи рабам сейчас свободу — и они не будут знать, что с ней делать. А их бывшие хозяева не будут знать, как строить новые отношения. Но это не значит, что рабство не следует отменять. Сначала нужно подготовить почву, как для отмены рабства, так и для отмены остальных каст. Если не будет рабства, если меры увидят, что можно жить не так, как жили наши предки — и новый уклад для всех выгодней… Они неизбежно задумаются о том, что и иные касты уже устарели. Что Дом и род дают поддержку — но поддержка эта всего лишь цепи, не дающие ни упасть в пропасть, ни достичь звезд. Курио складывает пальцы перед лицом, перебирает ими и смотрит так цепко и внимательно, что не будь Ворин корпрусной тварью, ему стоило бы обеспокоиться за свою жизнь… А затем говорит, задумчиво — и отчего-то горько: — Дом, фракция, каста, род — все это дает поддержку и помощь. Дает сторонников — и проводит черту, за которой начинаются соперники и враги. Вступи в любой Дом — и ты будешь знать, к кому обратиться за помощью, на кого можно надавить и от кого стоит держаться подальше. Оставшись без Дома, ты станешь врагом для них всех. Совершенно один. Но знаешь… я бы посмотрел на тот Морровинд — или Ресдайн — какой ты хочешь создать. А затем кладет руку на голову Ворина и мягко, осторожно, будто бы дикому зверю, треплет волосы, окончательно уничтожая сбившуюся укладку. — Надеюсь, когда-нибудь мы еще вернемся к этому разговору. “Когда у тебя получится — или когда ты разочаруешься в этой идее,” — продолжает Курио не словами, но взглядом. И Ворин за это молчание благодарен. Спустя тысячи лет Ворин-Нейт Телас, контрабандист, мер удачи и сбежавший от власти хортатор, раз за разом вспоминает этот разговор. И другой, обещанный — но так и не случившийся. Он все еще считает себя правым: Дома и касты задушили Морровинд, задушили Нирн и душат сейчас Туморровинд и другие сектора восьмидесяти-и-одного народа. Но и Крассиус Курио, человек, в котором от велоти было куда больше, чем во многих данмерах, был прав. Ворин переоценил смертных. Даже идеально заготовленную для перемен почву они посыпали солью и подожгли первые всходы. Они все еще цепляются за древние предрассудки — и даже тысяче хортаторов не увести их от полюбившихся костяных рамок. Ворин всего один. И не то чтобы кто-то искренне жаждал за ним идти и выгрызать свободу зубами — а не получать просто так божественные дары и безусловную любовь. Телас вглядывается в собственное лишенное кожи отражение на глубине стакана и не сразу замечает, что его уже прилично так времени зовут и тыкают коктейльным зонтиком в плечо. Он склоняет голову, смотрит внимательно на Феррана Садри — вредную язву, в роду которой наверняка порезвились скальники, рыбы-убийцы и парочка пиадонейских ехидн, — и скалится, не заботясь о том, как сильно обнажены его зубы и десны. В этом времени другие стандарты приличий для оскалов-улыбок. Ферран предупреждение игнорирует, напротив, отражает оскал и хитро щурится. — Мне просто вдруг стало интересно, капитан, почему ты так ненавидишь Дома и политику Туморровинда, но при этом почти никогда не покидаешь их территорий без необходимости. — Потому что вблизи наблюдать интересней, чем издали, wel. Возможно, какой-нибудь некромант со мной бы поспорил, но контролировать трупы я не собираюсь и не имею желания это делать. Поэтому я предпочитаю смотреть на труп вблизи, а не из-за барьера от нежити. Ферран складывает руки на барной стойке и кладет на них подбородок, продолжая хитро скалиться чему-то своему. — Я все еще Редоран по крови, если ты не забыл. — Ты сбежал из отчего дома во сколько? В пятнадцать? И вроде как не стремишься обратно… Садри на это тихо фыркает и закатывает глаза. — Но у меня нет ни проблем с Домами и кастами, ни агрессии к ним же. И что-то в его тоне, в его вопросах так напоминает Курио, что Ворину хочется выцарапать свою память вместе с глазами… Но он не может — и он отвечает, не особо желая этого. — Это пережиток прошлого, который не дает никому из них развиваться. Советам Домов страшно окончательно отделиться друг от друга, страшно создать отдельные объединения Планов — в конце концов, все хортаторы прошлого стремились их объединить… Но и слиться в единый организм они страшатся. Они цепляются за крупицы власти, грызутся за влияние и ресурсы, за территории и деньги, не понимая, что в этой борьбе нет и не будет победителей, кроме падальщиков. Ферран смотрит внимательно и молча, даже приподнимается со сложенных рук и смотрит почти так же пристально, как когда-то смотрел на Ворина Курио, а на Неревара — Консул Дагот и псдж Сил Сота. — Дома и касты — великая слабость и глупость меров Туморровинда. Если бы они захотели объединиться, а не грызться — уже давно покорили бы Обливион и внешние миры… но для нас эта слабость к лучшему. Если ты знаешь чью-либо касту и род, ты знаешь что от него можно ждать. И на что — и как — можно надавить. В конце концов, они сами виноваты, что за столько времени не нашли в себе сил и мозгов преодолеть древнейшие рамки без помощи и пинков хортатора. — А какое тебе дело до глупости власть имущих? Ты сам говоришь, что их глупость нам выгодна и что с кланами и Домами дела вести проще, чем с кем-то более непредсказуемым. Ты не Нереварин, чтобы менять этот строй своей властью, и не радикальный повстанец, чтобы бороться с системой страхом… Вроде бы? Ворин на это мысленно скампыхается — и натягивает на лицо самую нахальную и легкомысленную маску из тех, на которые сейчас способен. — Когда-то давно я поспорил с одним… из Советников уже уничтоженного Дома о том, смогут ли велоти когда-нибудь отказаться от каст и Домов — смогут ли вообще увидеть выгодность в подобных изменениях. И… — …И ты проиграл этот спор, а теперь бесишься. — В глазах Феррана пляшут скампы, он явно уже задумывает какую-нибудь пакость на ближайшие стандарт-месяцы… Но лучше уж так, чем череда еще более метких вопросов. — Знаешь, я бы даже пожал этому меру руку при встрече. Ты редко проигрываешь не-специально. Ферран потягивается, похрустывает шеей, а затем резко и цепко притягивает к себе так и не начатый Ворином коктейль — и откатывается на стуле подальше от наигранного гнева и не-наигранного подзатыльника. Телас на все его действия закрывает глаза — и устало отворачивается в сторону. В рассудительности облеченных властью смертных он слишком давно разочаровался — как и в жажде лучшей жизни у тех, кто ее лишен. И в споре — так и не начатом по всем правилам, не озвученном до конца — ему больше жаль не самого проигрыша… а того, что не может в нем признаться перед Крассиусом Курио. Но принять это окончательно Ворин боится даже наедине с собой — и своими демонами.