Последняя песня

      Керосиновая лампа отшвыривала канареечный свет к стене, на которой плясали лиловые тени, напоминая обглоданные крылья павшей птицы, а та словно бы еще тщилась взлететь — крылья-то все вспарывали воздух и вились, вились, костлявые, с острыми косточками вместо пышных гладких перьев.       Тесей наблюдал за тем, как игралась Лита, лежа на постели с рассыпанными волосами и выписывая вытянутыми тонкими руками какие-то замысловатые кривые и синусоиды. Она нежно мычала под нос — под стать робкой мелодии, которую он наигрывал на испанской гитаре, струны которой вспыхивали пламенем, обжигая пальцы, когда в плетенье их звуков вторгался ее голос, отчего корпус гитары дрожал, и тело Тесея тоже в унисон с ним. Ее отточенные руки с невообразимым изяществом выделывали мягкие па, отбрасывая причудливые тени на изголовье кровати.       Пальцы неосторожно сорвались, и взволновавшаяся, точно вода под рябью, трель рассыпалась, потеряв звенья, и растаяла сладковатой дымкой; Тесей сосредоточенно облизнул губы и отставил гитару к подножию кровати. Вибрацией в теле еще отзывалась Лита, эхом отскакивала от ребер туда-обратно, ведь она продолжала тихонько напевать что-то нечленораздельное, но спустя пару мгновений все же замолкла, как бы с опозданием окликнув мелодию, вырождавшуюся на гитаре, и повернулась к Тесею, который беспомощно откинулся на постель рядом с ней.       Он вынужденно не смотрел — запутаться в узоре ее воспламененной зарей радужки не составит ровным счетом никакого труда, а вот выбраться наружу да еще при этом остаться невредимым… В том он пока еще ни разу не преуспел, и потому приноровился изучать лишь россыпь веснушек на носу («Подцепила от Ньюта в школе», — вечно шутит она) и чертежный рисунок из трещинок на ее влажных губах, которые она медленно растянет в легкой улыбке, когда потянется рукой к его локонам.       — Ты играл…       — Скверно, я знаю, — нетерпеливо выдохнул Тесей. — Ньют вообще терпеть не мог, когда я брался за инструмент — сразу выбегал из комнаты.       Лита тихонько затряслась от смеха, продолжая игривую пляску пальцев, что путались в шелке его волос.       — Это все потому, что ты мог перебудить его лукотрусов, которых он таскал с собой, — насмешливо произнесла она, хотя в ее голосе искрилась манящей медовой хрипотцой теплая нежность, обращенная к нему. — Ты же знаешь…       Тесей засмеялся, в блаженстве прикрыв глаза.       — Ну конечно, — пробормотал он. — Ньют просто слишком добр, чтобы сказать в лицо брату о том, что из него никогда не выйдет музыкальный гений.       Они оба рассмеялись, каждый умиляясь чудачеству младшего Скамандера, который по сути своей странным вовсе не был — Лита знала об этом не хуже Тесея, а тому временами казалось, что нет — даже лучше; Лита ведь куда более чуткая, чем он сам.       — Ты не был изгоем, Тесей. Твое имя, вероятно, чествовали с самого первого дня, когда тебя определили на Пуффендуй, потому что более способного ученика этот факультет вряд ли когда-нибудь приютит вновь. Ну разве что только Когтевран, где полно снобов…       Но ты же ведь не такой, Тесей.       Не такой, как я.       Тесей устремил взгляд прямо в нее, внутрь, и судорожно, словно в удушье, вздохнул, потому что в груди жгло так упрямо, а в уши неистово барабанила густая кровь, торопливо толкаясь в вены. Лита была так близко, что он каждой порой мог уловить ее теплое размеренное дыхание и намертво застыть взглядом на одном из ее темных блестящих локонов, что сполз с тонкой голой шеи, когда она повернулась к нему на бок.       — Вообще-то я хотела спросить о другом, — мягко произнесла она, осторожно прочерчивая пальцем кривые на его щеке. Тесей с трудом сдерживал себя от того, чтобы шевельнуться и сцепить узкое кольцо крепкого объятья, в заточении которого она бы оказалась, непокорная, — но то было бы слишком грубо, а к Лите ведь — нежно. Лита хочет, чтобы все было так, а он…       Он покоряется.       — Ты играл… ту колыбельную, да? — К вискам, подхватить локон — отросли так быстро, а он только и говорит, что надо бы наведаться в парикмахерскую, но Лита только улыбается на это — улыбается, потому что ей нравятся его волосы. Тесей, наверное, знает об этом — знает и трансгрессирует домой каждый вечер, покидая Министерство.       — Да, — Тесей улыбнулся немного смущенно. — Во всяком случае, пытался.       По брови, рисовать изгиб и к скулам снова возвращаться — словно бы она забудет когда-то, словно бы нечто есть такое, что может заставить ее забыть… Лита смотрела на него, не улыбалась, но так глубоко вонзалась ему в сплетение, минуя сети костей, чтобы угодить точно и до самого основания — порой Тесей щурился от нее, как от солнца, что саднило ему глаза до едкой соли в уголках.       — Я люблю ее, — тихо сказала она. — Она очень… красивая.       Под шею, где жарит кожа, потому что руки у нее такие холодные к ноябрю… Тесей не выдерживает.       Пружины заскрипели натужно, словно бы от недовольства его диким порывом, но в том явно не было, совершенно, ничего странного — по крайней мере, Лита этому не удивилась и лишь податливо перекинулась обратно на спину под весом его тела, опрокинув голову так, чтобы подставить его разгоряченным губам свою шею.       То был давно изученный ритуал, который схож с погребальным костром, но сжигает не Литу, хотя она всегда тихо посмеивалась, когда Тесей так делал, поджимала плечи и дышала прерывисто, а в кулаке мяла ткань его выглаженной рубашки; на белоснежном хлопке особенно явственно темнела ее тонкая рука — обглоданное крыло потерянного ворона.       Тесей стискивает кольцо рук покрепче, и она угождает в клетку — быть может, это ее дом, где она смогла наконец обрести приют и любовь, где ей тепло, ведь правда: Тесей утыкается носом ей под подбородок, туда, где вздрагивает кадык, точно поршень — туда-обратно, и шепчет ей нежные слова под музыку ее искристого смеха.       Стань моей душою, птица…       — Почему королевна, Тесей? — Лита поправила ему сбившиеся волосы, и он тяжело оторвался от нее, чтобы затуманенным взглядом устремиться в цепкую ловушку, зажженную прощальным заревом солнца — в ее глазах оно плещется отблесками, и его обхватывает теплом, от которого колет в грудь и уголки глаз одновременно.       — Знать рода — вот что у меня есть, — почти беззвучно шепнула Лита, мягко приложив ладонь к его щеке.       Титулованная оборванка. Без крыльев… Без любви.       — Нет, — он качнул головой, хмуря лоб, — нет.       Лита хмыкнула, улыбнулась. Глазами повела по воспаленным губам, которые выплясывали у нее на шее агонию — Тесей никогда не отличался сдержанностью наедине с ней. На коже он регулярно оставлял следы, что отцветали розовым на ее золотистой коже, и всякий раз она сводила их заклинанием перед зеркалом, собираясь в Министерство, и невольно расплывалась в улыбке, в которой она себя не узнавала.       — Я — вот что у тебя есть, — в его голосе жадность перекликается с нежностью… Глаза у Тесея застыли. — Я люблю тебя.       Лита улыбнулась ему шире — Тесей ведь в самом деле думал, что на ней блестит расшитое узорами прекрасное оперенье, что крылья у нее широкого размаха, а голос ей заменяет серебристая соколиная песня…       Ты краше весны и пьянее лета — вот что сплетали струны его гитары и души.       Но нет, внутри нее дышит холодом зима, крылья все изъедены, и молитвой ей служит хриплый крик, с которым ворон срывается с ветки, устремляясь вниз.       — Я люблю тебя, Лита.       — Я знаю.       — Нет, — Тесей напряженно поморщился, — ты не знаешь.       Лита не знала, не верила… не могла. У Литы обглоданные жадно кем-то крылья и пустота в груди.       Но она помнила хорошо, когда именно поняла, о чем ей действительно стоит узнать. О чем она потом обязательно узнает. В этом ей помогли Скамандеры, которых кто-то нарек спасать всех и вся.       — Он ранен, — в ладонях, сложенных бережно в чашу, прячется щуплый неприглядный птенец, который тонко пищит и поджимает к себе поврежденное крыло. — Я нужен ему… Не могу его оставить.       У Литы вдруг замирает сердце, оно тянется к горлу и стоит. Она переводит взгляд с птенца на растрепанную рыжую шевелюру, в которой запутана травинка, и уголкам ее губ вдруг становится щекотно.       — Кажется, это символ твоей семьи, — Ньют протягивает руки ей, и она тут же послушно повторяет за ним жест, складывая их чашей… Бережно. — Символ твоей семьи, верно?       Птенец вспархивает к ней… Обглоданный, невзрачный, с подбитым крылом, но полной грудью, которая всякий раз вздувается чуть, когда он широко разевает клюв.       — Ворон, — отстраненно кивает Лита и смотрит на Ньюта, робко улыбающегося ее плечу. Она сама не выдерживает, сглатывает сердце и улыбается — без усилий, словно умеет это от рождения, улыбается, понимая, что это так просто.       Так просто в ком-то нуждаться.       — Все еще не знаешь, — повторил Тесей настойчиво. — Я отдал бы все, чтобы быть с тобой. Всегда.       Лита криво улыбалась, а по вискам спускались прозрачной нитью слезы.       — Тесей, — беззвучно, но по губам он читал умело и все же перебил, скользнув к ним своими. Лита отчаянно обхватила его плечи руками, поддаваясь, вжалась в него плотнее, и вспыхивал языками горячими лиловый шелк, выжигая следы на белой коже и внутри, но их — их не свести заклинанием просто, и в зеркале не приметить.       Они стонали в унисон, прикипая намертво, и Лита неистово билась в ознобе, всхлипывая ему в щеку, и шептала его имя бесконечно и признания, сплетала руки-крылья на его широких плечах, опираясь… То был давно изученный ритуал, каждодневный погребальный костер, который вспарывал холодной синевой ее глаза, затмевая янтарное солнце.       Но у Тесея слишком плотно сомкнуты веки, чтобы это заметить.

***

      — Нам… нам нужно поговорить.       — Конечно, Ньют, — Тесей потрепал брата по плечу. — Но только за ужином. Надеюсь, ты еще помнишь об этом? В семь. Ты Лите обещал.       Ньют судорожно вздохнул, застыв на месте. Он часто моргал, а лицо кривили судороги; он резко опустил голову, с силой сжав лацкан пальто в попытках успокоиться — не легчало.       — О ней я и хотел поговорить, Тесей, — тихо произнес он. Голос как-то беспомощно надломило, как будто ему все еще шестнадцать.       — Ну не сейчас же, — вздохнул Тесей, уже собираясь развернуться. — У меня полно работы, Ньют. Вечером все обсудим. А про шафера я всерьез. Только ты, понимаешь?       Ковер заглушал его торопливые широкие шаги, когда Тесей, отдернув пиджак выточенным движением и оставив легкую улыбку Ньюту, удалился. Ньют крепко сжал в руке ткань пальто, так, что вздыбились сухожилия, и поморщился, часто дыша.       — Он ранен.       Так уже бывало, но, кажется, сейчас Ньют действительно не знал, как ему помочь.       Потому что в квартире брата все так же неумело бренчала гитара, а керосиновая лампа бросала свой пустой круг канареечного света на белесую стену. Накрытый на троих стол заставил его скорчиться, но тут он приковался взглядом к шляпкам с вуалью в прихожей, которые еще хранили медовый аромат ее темных волос.       — Ты рано сегодня, — у Тесея помятые волосы и кривая улыбка на губах. — Но оно и к лучшему. Мы с Литой…       — Тесей! — Ньют не узнавал своего надтреснутого голоса, которым пронзал эту несуществующую идиллию насквозь.       — Лита отошла, чтобы переодеться. Давай подождем ее в комнате… Я не буду играть, честное слово…       — Тесей! — Ньют схватил его за плечи. — Прекрати. Пожалуйста…       — О чем ты говоришь? — Тесей недоуменно посмотрел на него. Странная счастливая улыбка на его лице не стихала.       — Лита мертва… Мертва, слышишь? Ее здесь нет… Больше нет.       Тесей застыл, продолжая лучезарно улыбаться.       Он улыбается так даже во сне, шепча что-то про соколиную королевну, что чертит крыльями созвездия, но Ньют, которого бьет дрожь, слышит лишь хриплый клекот черного ворона за окном больницы Святого Мунго, что срывается с ветки, вонзаясь клювом в небо.