Змеиные звёзды

      В августе звёзды такие яркие и близкие, кажется, что вот-вот упадут на голову. Надо мной в небе парит космический Дракон, ярко сияет Вега, Лебедь, и всё это опоясано разорванной пополам, но от этого не менее величественной лентой Змеи.       — И не надейся найти Феникса, Альбус!       Геллерт. Как всегда, не разделяет мою мечтательность. Перекатился на бок по расстеленным на земле плащам, покусывает травинку, сжав её тонкими губами в уголке рта. Значит, он пока не позволит себя поцеловать.       — Я и без тебя знаю, что он в Южном Полушарии, — ворчу. — Вот покорим Новый Свет и обязательно посмотрим.       — Есть желание заболеть особо редкой формой обсыпного лишая?       Всегда найдёт, чем возразить. Я уверен, что ему это просто доставляет удовольствие. Глаза Геллерта сейчас, ночью, уже не разноцветные, а тёмные, с таящимися в них отблесками звёздной Змеи. Я так и не спросил, отчего они выглядят так, как будто он наполовину альбинос. Может, к лучшему, разозлить Геллерта способна любая мелочь. Общаться с ним всё равно, что заклинать василиска — небрежность оборачивается роковой ошибкой.       — Хорошо, — неохотно соглашаюсь. — И что ты предлагаешь?       — Европу. Для начала. Или ты соврал, что переписываешься с Фламелем?       — Не только с ним. Так значит, Париж?       — Ненавижу Париж, — Геллерт перекусывает травинку, сплёвывает.       Я ни на секунду не сомневался, что он скажет что-то подобное. Что бы я ни предложил, ни высказал в качестве идеи — тут же будет отвергнуто. А уж какие споры начнутся, если поднять тему различий между магами и простыми людьми… аргументов, чтобы отстоять свою точку зрения, у меня, как всегда, не хватит. Это у меня-то, представителя от всей магической молодёжи в Визенгамоте. Вот там слова находятся, а когда спорю с Геллертом — пропадают. Потому что я чуть дольше необходимого задерживаю взгляд на его губах, начинаю прислушиваться не к тому, что он говорит, а к тому, как он произносит слова, с небольшим, проявляющимся от запальчивости, немецким акцентом. И тону, теряюсь, и вот уже Геллерт торжествует в очередной раз, а мне остаётся только кивнуть. Но сейчас дело не только в нас.       — Но я же договорился с Элфиасом.       — С кем? — небрежно приподнимает бровь Геллерт.       Он каждый раз делает вид, что забывает о существовании моего друга, о котором я ему столько рассказывал. Как он пояснил — не хочет тратить своё время на столь незначительную личность, но на самом деле мне кажется, что ревнует. Я не показываю ему колдографий с Элфиасом сознательно. Злю. Мне нравится наблюдать, как хоть что-то способно его уязвить.       — А ещё я обещал сестре, что возьму её с собой.       — Обскура? В путешествие? Ты же сейчас не серьёзно? — Геллерт выглядит обеспокоенным.       — Может, мы найдём для неё помощь… — неуверенно тяну.       — Ответственность перед семьёй! — Геллерт картинно вздыхает и переворачивается на спину. — Я вообще не понимаю, как, будучи магом, можно хоть в чём-то нуждаться!       — Ты прекрасно знаешь, что я не хочу поступать подобным образом! — вспыхиваю.       Нависаю над Геллертом, неосознанно пытаясь его подавить не только морально — я немного ниже его ростом, но шире в плечах и физически сильнее.       — Тогда посылать деньги ей буду я, — неожиданно покорно и бесстрастно отзывается Геллерт. — А ты не будешь спрашивать, откуда я их беру. Скажем, бабушкино наследство.       Я готов согласиться, готов тут же сжать его в объятьях. Но связан обещанием.       — Всего одна поездка. Покажу Ариане город, купим ей платья… она же никогда не покидала этой забытой богами деревни, никогда не посещала пансион, она…       — …обскур, Альбус, — заканчивает за меня фразу Геллерт. — Ты представляешь, что случится, если её на какой-нибудь площади Конкорд напугает лошадь и обругает возница? Погибнут сотни людей, которых ты так превозносишь.       — Мы будем рядом. Ты, я, Аберфорт. Элфиас. Если понадобится, предупредим Министерство. Геллерт, да она считает дни до этой поездки! Наконец-то нормально ест, спит…       — Не увлекайся. Министерство уж точно ни к чему привлекать.       Геллерт слегка улыбается. Это всего лишь игра со мной в поддавки, но, чёрт, устоять невозможно. Наклоняюсь ниже и целую его. Он никогда не подаётся навстречу, сегодняшний вечер — не исключение. А я каждый раз до последнего мгновения боюсь, как боялся в первый раз, прижав его к грязной, обшарпанной стене в переулке, не найдя другого способа сделать так, чтобы он замолчал, перестал описывать всякие мерзкие последствия заклинаний. Тогда он удивился, но и не более. И сейчас позволяет себя целовать, как будто расслабившись, но это — обман. Кончик палочки упирается мне в живот через тонкую ткань рубашки. Отстраняюсь.       — Тебе же запрещено колдовать вне школы. Ещё месяца два, если я не ошибаюсь.       Напоминаю ему о правилах больше в шутку — на Надзор он плевать хотел. Как будто знает, что я его не выдам.       — Ошибаешься, — Геллерт снова улыбается. — Из Дурмстранга меня выперли, так что этот запрет больше не в силе. Выбирай, что мне произнести сейчас: Депульсо, Релассио, или Кру…       Не договаривает, потому что я снова его целую, а угрозу от живота убираю просто, прижав руку за запястье к земле. Геллерт может колдовать и без палочки, и даже когда не может говорить. Но не станет, потому что я целую его нежнее, глубже, так, как целуются только любовники. Я не спрашиваю себя, когда хоть кому-то ещё станет известно о том, что мы не просто друзья — воздух вокруг звенит от защитных чар, никто нас не сможет ни увидеть, ни услышать. Геллерт считает, что подобная огласка только навредит нашему делу — и в этом я с ним, уникальный случай, полностью согласен.       Но это не значит, что остановлюсь — и целую его уже в шею, жду с его стороны хоть малейшей уступки. Геллерт глубоко вздыхает, как будто ему подобное в тягость, но тянет узел на шейном платке. А дальше только снисходительно наблюдает разнозвёздными глазами, как я бегло расстёгиваю пряжки на его жилете, выправляю рубаху из брюк, расстёгиваю их… Понимает, что я всё ещё не уверен, что это не сон и не очередная игра, проводит пальцами по моим волосам, расправляет волну. Всё, теперь мне дозволено очень многое.       Палочки отброшены, Геллерт больше не сопротивляется, раскинул руки в стороны, смотрит вверх, иногда щурясь — светлые ресницы трепещут. Я целую его там, где не должен, как мужчина, даже трогать. Облизываю, чуть придерживаю… заглатываю. Ни одна достойная девушка не будет такого делать, ни один семьянин не предложит своей жене подобное. Не в каждом борделе есть такие услуги, всё это тлетворная мода из Франции, которую Геллерт так ненавидит… но я не думаю о приличиях. Я выражаю свою любовь, как умею. Целую и использую свой рот как… как…       Геллерт как будто читает мои мысли — а может, так и есть, в окклюменции я ему значительно уступаю:       — И этими губами ты произносил заклинания, принёсшие тебе премию Финкли?       Легко отталкивает меня, садится. Волосы растрепались, поблёскивая, как «адское серебро». Во всём Геллерте сейчас проступает что-то демоническое, но как же это привлекательно!       — А этими пальцами я могу отмерить ровно три грана сушёных лепестков гортензии, — парирую выпад и расстёгиваю рубашку Геллерта.       — Не учи меня рецепту амортенции, мне она даром не нужна, ты и так сделаешь всё, о чём попрошу.       — Ты самоуверен.       — Отнюдь, — Геллерт легко усмехается. — Раздевайся.       И я слушаюсь. Он словно гипнотизирует меня взглядом, не спеша заканчивая расстёгивать собственную рубашку — последними щёлкают запонки.       — Полностью, — заметив, что я замешкался, торопит.       И теперь уже Геллерт толкает меня в грудь, нависает сверху, но не целует, склоняет голову на бок, как будто внимательно изучая моё лицо. Ждёт. И я без приказа уже развожу ноги пошире и приподнимаюсь, прогнувшись. Геллерт чуть касается кончиками пальцев моего члена, проводит линию ниже. Всё покрывается бесцветной слизью — очередное невербальное заклинание, которое мне неизвестно, потому что я никогда не заглядывал в разделы, посвящённые чему-то такому незначительному, как тогда мне казалось, как любовные игры. А откуда знания у Геллерта — задуматься никогда не успеваю, потому что…       Он всегда трахает меня как женщину — и в похожей позе, и совершенно о моём комфорте и настроении не заботясь. Раздражаясь, когда я пытаюсь его поцеловать или обнять, но явно наслаждаясь, если я вдруг не могу сдержать стона. Как будто этим пытается доказать только своё превосходство, а не получить удовольствие. Сегодня всё точно так же — снова грубые, глубокие толчки, но вместе с ними и… неожиданно резкий поцелуй. Сначала один, потом другой, уже медленней, нежней… и вот мы сплетены в объятьях. Геллерт как будто сдался, как будто принял ещё и собственную слабость, небезупречность. Поцеловал меня. И продолжает, и отвечает мне, и не отталкивает мои руки… больше того, обнимает сам. И трахает меня уже медленно, как будто уже не наказывая. Не снисходит, не демонстрирует власть. Наконец-то просто наслаждается, безо всяких расчётов.       И от этого я почти задыхаюсь, потому что счастье хлещет, как океан: каждый проблеск взгляда Геллерта, вздох, полустон — как очередная волна, кроющая с головой.       — Я люблю тебя… люблю тебя… — хрипло шепчу скороговоркой избитую истину.       Геллерт мне не отвечает, лишь крепче сжимает в объятьях, лишь быстрее двигается. Я наконец-то ловлю момент его наслаждения, наконец-то слышу краткий выдох и глубокий, судорожный вдох — ничего больше его не выдаст, но и это уже бесценно. Хотя, во мне, конечно, теперь есть и ещё одно доказательство, но Геллерт грязь ненавидит, высвобождается из объятий, садится, нашаривает волшебную палочку и почти что с ненавистью взмахивает ей:       — Экскуро!       Ложусь на бок, изогнувшись, чтобы лучше видеть этого чистоплюя, что уже с раздражением приглаживает волосы и набрасывает рубашку.       — А ты не знаешь заклинания, чтобы оно мне как-нибудь помогло с этим? — намекаю на то, что у меня-то ещё дикий стояк.       — Я знаю проклятье, от которого тебя подобное не будет беспокоить несколько лет, — рявкает на меня Геллерт.       — Сомневаюсь, что в Азкабане дементоры симпатичней, чем я.       — Умеешь отмерять граны, и с этим справишься!       Геллерт явно досадует на себя за, как он считает, слабость. Но он ещё в смятении, мне до сих пор много что дозволено, поэтому тяну его к себе за руку:       — Иди сюда, я же говорю, что не закончил!       — Да что ты себе позво…       Позволяю сесть, заткнуть его поцелуем и повалить рядом, на смятую одежду и траву. Он бы уже давно наложил на меня не одно заклинание и проклятье, не дав и приблизиться, если бы на самом деле был не в духе — подобных ошибок на моём счету множество, колено и рёбра до сих пор иногда ноют, и шрамы с груди не сошли.       И, конечно же, сейчас мне приходится разбираться со своим стояком самым примитивным и простым способом, но как же и это приятно, пока наши с Геллертом языки сплетаются! Он снова уступил мне, снова под действием «вульгарных слабостей, не достойных волшебника».       Геллерт себе как будто сознательно запрещал подобное — не секс, отнюдь, это я в это лето впервые, и только с ним… Что-то большее, чем плотское, настоящее, чувственное… Привязанность. Любовь?       Кончаю я быстро и весьма несдержанно — с грубым стоном, едва заглушённым поцелуем. Пачкаю не только себя, но и Геллерта.       — Животное, — комментирует он подобную выходку, тут же избавляясь от капель на коже и рубашке.       — Все мы немного животные. И ещё на чуть-чуть — грязные магглы. Ты же знаешь, что мы можем с ними скрещиваться и давать плодовитое потомство? Это доказывает, что мы…       — Хвала Мерлину и его бороде, что подобное запрещено. Впрочем, как и то, чем мы сейчас тут занимались.       — Кем запрещено? — я потягиваюсь, перевернувшись на спину. — Кучкой дряхлых стариков в чопорных мантиях, которые родились в прошлом веке?       — Не всё, что приятно, полезно. Вместо того, чтобы заниматься поиском Даров, мы тут…       — Остынь. У нас есть план. Уже завтра я всё расскажу Аберфорту. Ему, конечно, не понравится всё это.       — Он попытается надавить на твоё чувство долга, не сомневайся, — Геллерт раздражённо встряхивает головой, приведённые было в порядок волосы вновь рассыпаются. — Я пойду с тобой. Я знаю, как и чем заткнуть ему рот.       — Но это…       — Да-да, семейное дело. И поэтому мы застрянем тут ещё на неделю, потом ещё. А потом все Дары найдёт кто-нибудь другой, менее… менее…       Кажется, Геллерт от возмущения сейчас задохнётся. И вот это уже опасно — он сотрёт с лица земли любого, кто только попробует ему помешать. Поэтому-то я и готов с ним отправиться куда угодно — Дары не нужны мне, как таковые. Без меня Геллерт натворит страшных, непоправимых бед раньше, чем осознает это. Слишком много в нём эгоизма, решительности и недозволенных знаний — он чуть было не применил непростительное заклятие ко мне. Просто так, не осознавая в полной мере, что человеческая жизнь — это не паука раздавить.       — Менее одарённый. И менее справедливый. Ты же ещё не забыл? Всё это мы начинаем только ради общего блага.       — Да, конечно, — Геллерт вновь успокоился, как всегда, быстро и бесследно. — Именно так. Уже светает, нам пора расходиться. Не забудь прислать мне сову вечером. Я обещаю, что только поговорю с твоим братом. Он ещё совсем мальчишка и просто не хочет, чтобы его опекали чужие люди. Поэтому и цепляется за тебя.       — Воскрешающий Камень решил бы все мои проблемы.       — Воскрешение — не единственный способ, — загадочно хмыкает Геллерт, но тут же поясняет: — Деньги и дипломатия гораздо доступнее. И эффективней. Хотя ты прав — Камень стоит того, чтобы мы его разыскали.       — Но в первую очередь тебя интересует Палочка.       Послушавшись доводов разума, одеваюсь, посматривая на Геллерта, что уже полностью привёл себя в порядок и стоит, нетерпеливо покачиваясь с носка на пятки и наоборот, лишь изредка.       — Конечно. Потому что как только она будет у меня, заполучить остальные Дары станет гораздо проще. Ты молодец, что добыл те сведения о Грегоровиче — сплетни, конечно, причём им самим распускаемые, но проверить нужно.       — Только без насилия, — предупреждаю Геллерта, вставая и подбирая с земли наши плащи.       — Видишь ли, тут не выйдет. Дело в том, что обладать Бузинной Палочкой в полной мере может лишь тот, кто победит предыдущего владельца.       — Вот именно! Победит, а не убьёт! Пообещай, что до этого не дойдёт, иначе плащ я тебе не отдам!       Геллерт замирает на мгновение, как всегда бывает, когда он не сразу понимает, в какой мере я серьёзен. Решает подыграть:       — Обещаю. Только если он меня вынудит напрямую. Отдай плащ, сегодня что-то прохладно.       Жара этим летом аномальная, Геллерт даже воротник рубашки до конца не застегнул, а шейный платок небрежно заткнул за пояс сбоку. А после того, чем мы тут занимались, так тем более ни о какой прохладе речи быть не может.       Но плащ я отдаю — уговор есть уговор. Геллерт небрежно перебрасывает его через руку и проводит в воздухе палочкой — снимает защитные заклинания.       — Погоди, — прерываю его, — подступая ближе. — Я не увижу тебя до самого вечера.       — Ты загоняешь свою сову с письмами насмерть. Скоро даже моя бабка заподозрит, что это не деловая переписка. Или ты имеешь в виду…       — Именно.       Целую его несдержанно, страстно. Невыносимо же расстаться, не слышать его голос хотя бы час. Но у меня множество других дел, вполне рутинных, не связанных с нашими общими мечтаниями — нельзя так просто сорваться в Париж с двумя подростками, бросив всё.       — Всё, мы закончили? — как бы нетерпеливо спрашивает Геллерт, когда я отрываюсь от его губ и разжимаю объятья.       Снова холодный взгляд. Больше никаких змеиных звёзд, только две разноцветные радужки и узких зрачка. Первый слабый, алый солнечный луч падает Геллерту на лицо, высветляя половину. Я готов говорить ещё не один час, вслух и громко произнести то, что горячо шептал, и посмотреть, как же он выкрутится из положения. Но это — ребячество, и «не достойно волшебника». Поэтому соглашаюсь:       — Да, Геллерт. До вечера.