"The Streetcar of Aggro"

      — Ты еще не сказала... как ты меня находишь?       — Ты прелестна, Бланш.       — Благослови тебя бог за эту ложь. Да таких руин еще и не являлось на свет божий. А ты, ты немножко пополнела, да, пухленькая стала — совсем куропатка. И тебе идет.              Посмотрев на бока Лайлы, обтянутые хлопковыми завязками передника, Хельга довольно улыбнулась. Сойер была девушкой с формами. Но к этим самым формам в довесок шли лишние килограммы на талии.       Это был тот редкий случай, когда Патаки могла безнаказанно позлорадствовать над своей бывшей соперницей без зазрения совести и абсолютно законно. Таковы были ее слова в постановке, и она смаковала их на языке снова и снова.       — Девочки, попробуйте еще раз! Хельга, попытайся быть более кокетливой и жеманной. Ты же играешь Бланш Дюбуа. Лайла, все отлично, ты прекрасно изображаешь смятение, так держать,— вставлял свои ремарки мистер Симмонс, которого назначили на должность постановщика конкурсной пьесы. После работы в начальной школе он стал соучредителем мьюзик-холла на окраине города, и, тоскуя по былым временам преподавания, решил поставить «Трамвай “Желание”» в своем заведении со своими бывшими учениками. Идея казалась ему блестящей, он видел талант в каждом, но благодаря своему верному партнеру, Джорджу Оуэну, определился с исполнителями главных ролей.       Откуда-то с галерки послышался молодцеватый крик:       — Патаки кокетливо может только в табло прописать.       Вспыхнув, Хельга злобно оглянулась и показала средний палец в аудиторию.       — А в лицо сказать это слабо, Гифальди? Или ты только отсидеться на последнем ряду горазд?       Размахивая распечатками слов, мистер Симмонс попытался призвать молодых людей к порядку, но его почти никто не слушал. Он всегда был слишком мягкотелым для руководства труппой, а его гражданский супруг сейчас отъехал для того, чтобы уладить вопросы с распространением билетов.       — Тихо! — неожиданно для всех Арнольд по своей старой привычке добился тишины и внимания.       Пререкающиеся на весь зал Сид и Хельга умолкли. Их обоих взяли на главные роли лишь потому, что они очень громко и экспрессивно ругались перед школой в своих лучших традициях. Увидев их, мистер Симмонс сначала опешил, с трудом узнавая в крикливых подростках вечно недовольных детей. Но присмотревшись внимательнее, он понял, что именно они ему и нужны на роли Бланш и Стенли.       Тогда Сид только посмеялся, сказав, что ни один уважающий себя натурал в мюзикле играть не согласится. Патаки же скрестила на груди руки и с убедительностью Большого Боба доходчиво объяснила бывшему учителю, на каких условиях согласится играть.       — Я понятия не имею, почему вы хотите взять этого олуха на роль Ковальски, но если вы хотите, чтобы Бланш играла я, то вам придется следовать моим правилам. Во-первых, я не буду тратить время на самодеятельность задарма. Благотворительностью пусть займется кто-то другой. Во-вторых, я буду курить на сцене. И в-третьих, я не хочу, чтобы Бланш была слишком слащавой, как в экранизации.       Сид, услышав подобный перечень, быстро нашелся, потребовав, чтобы пункты о зарплате и сигаретах действовали и на него. В результате, учитель и подростки сошлись на том, что курить на самой постановке актерам будет дозволено, во время же репетиций им будет даны ключи от курилки, а их зарплата составит по сотне долларов на каждого.       Для Гифальди это были не такие уж большие деньги, но он согласился потому, что ради этих ста баксов ему не нужно было делать ничего противозаконного.       — Такими темпами мы никогда не закончим репетицию, — в своей фирменной манере воскликнул Шотман, для большей убедительности взмахнув руками, — Хватит уже ссориться. Мистер Симмонс, давайте продолжим.       Благодарно кивнув, учитель сел на место и сверился со словами.       Лайла, стоявшая все это время молча, поправила бант халата сзади и прокашлялась.       — Мне начать заново? Сцена встречи сестер? — робко спросила Сойер, листнув назад страницу, а затем и вторую. Она бегло читала реплики и искала нужную.       — Да, пожалуйста, Лайла. Хельга, не забудь — кокетство! Начали…              — Где Стелла?       — Вышла.       — Можно попросить вас о небольшой услуге?       — Интересно какой?       — Застегнуть пуговицы на спине. Можете войти. Как вы меня находите?       — Что надо.              Сид разразился громким хохотом, обхватив себя за живот руками. Хельга же свернула свои распечатки слов трубочкой и хлопнула ими по голове Гифальди, отпустив презренное «Мудак!» в его сторону.       — Черт, что за убогая реплика, ахах, — стирая с глаз слезы смеха, Сид в очередной раз посмотрел на Хельгу и, с трудом сдерживая кривую улыбку и хохот в груди выдавил из себя, — Что надо!       Лайла, сидящая на первом ряду и дожидающаяся, когда придет ее черед взойти на сцену, прыснула в кулачок. Шотман, сидящий рядом, устало потер переносицу и обреченно вздохнул. Он устал от вечных заминок, случающихся по вине этого дуэта и уже начинал подумывать о том, что это была его первая и последняя роль в постановке.       — Соберись, Сидни. Ты должен быть эдаким заправским ловеласом и повесой, сальным шутником, типичным парнем со стройки, но с лоском. Брутал до мозга костей, прямолинейный…       — Плебей, — прервала Симмонса Хельга, — Ты просто мудака включи, не стесняйся, все свои.       — Как ты меня уже заебала, — раздраженно протянул Сид, раскачиваясь и заводясь. Он уже подходил все ближе и ближе, наклонившись, чтобы смотреть в глаза своей старой знакомой, — Если ты ведешь себя как маленькая сука, то не удивляйся, что я не могу даже по сценарию тебе комплимент сделать.       — Ах, я сука? — взбеленилась Патаки, отбросив слова на пол и придвинувшись ближе, — Ты совсем забыл, с кем разговариваешь? Да я твой кадык вырву, приготовлю и на стол подам, если будешь так мне хамить, понятно?       — Попробуй. Попробуй, блядь.       — Думаешь, побрезгую? — с вызовом спросила Хельга, схватив Гифальди за ворот футболки.       — Все, брейк! — Шотман уже был на сцене и положил руки младшей Патаки на плечи в попытке успокоить. Она послушно отошла, но из дальнего угла сцены продолжала сверлить парней взглядом.       В воздухе повисла напряженная тишина. Ее рискнул нарушить лишь мистер Симмонс, восхищенно открывший рот.       — Все-таки, я не зря выбрал вас, ребята. Какая злоба, какая желчь! Пока, конечно, это слишком очевидно и, кхм, нецензурно. Но я уверен, что мы на верном пути. Если мы приложим усилия, то непременно добьемся результатов.       — Или судебных исков и поножовщины, — буркнул Арнольд, возвращаясь на свое место в зрительном зале.       Хельга раздраженно шагала по сцене, смотря по сторонам. Она положила куда-то свою пачку с сигаретами и не могла ее найти. Патаки распирала животная злоба, она мерила сцену шагами точно тигрица в клетке, подходить к ней ближе, чем на несколько метров было просто опасно.       — Не это ищешь? — потряс в воздухе полупустой пачкой Сид, уже успевший спрятать одну сигарету за ухо.       Ничего не говоря, Патаки достала из кармана джинс ключи от подсобки, и они вместе отправились на десятиминутный перекур.       Арнольд и Лайла обменялись непонимающими взглядами, мистер Симмонс увлеченно принялся рассказывать о том, как прекрасно, когда актеры не стесняются своих чувств, а выплескивают их на сцене.       Репетиция приостановилась.              — А там, на дне?       — Любовные письма, пожелтевшие от древности, все от одного мальчика… Отдайте!       — Сначала посмотрим.       — Вы недостойны прикоснуться к ним!              Хельга рваным движением отобрала у Сида из рук стопку флаеров на представление. Письма, которые должны были использоваться на настоящем представлении лежали сейчас в гримерке и отмокали в тазике с крепким черным чаем. Потом по ним следовало немного поводить зажигалкой и подкоптить.       На ее лице застыло возмущение и испуг. Волосы растрепались, на вдохе ребра разрывало, это было отчетливо видно из-за тонкой трикотажной кофты, прилегающей достаточно плотно, щеки налились кровью и стали похожи на перезревшую красную смородину.       Для посторонних ее реакция была лишь актерским мастерством. Все считали, что Патаки просто вжилась в свою роль и начала раскрываться как актриса.       Только Сидни Гифальди знал правду. Только он понимал истинную природу Хельгиного беспокойства и вспоминал вместе с ней в ту минуту сцену из их общего прошлого, чем-то смутно напоминающую то, что они пытались изобразить.       Сид про себя с каким-то глупым восторгом отметил, что истории имеют свойство повторяться. И даже если между ним и Патаки этот инцидент случился лишь однажды, сценарий пьесы доказывал, что они были не первыми в мире людьми, пережившими нечто подобное.       Дело было около пяти месяцев назад. Это была теплая поздняя весна, медленно сдающаяся перед грядущим летом. За окном цвели цветы на клумбе миссис Хадженс, что жила на другой стороне улицы, а Хельга наблюдала из своего окна за тем, как на крышах утробно урчали токующие сизые голуби. Птицы суетливо сновали туда-сюда, топорща крылья и распушив хвосты до тех пор, пока какой-то бродячий кот не запрыгнул на карниз и не спугнул их.       — Минутка созерцания? — поинтересовался Сид, выглядывая из окна.       От такой неожиданности Патаки вздрогнула и чуть не уронила на кровать кружку с горячим шоколадом, успевшую окончательно остыть.       — Совсем охерел? А вдруг я переодевалась?       — Я не увидел бы абсолютно ничего интересного, — парировал Гифальди, привычно перелезая через окно и садясь на пружинистую старую кровать.       По сложившейся традиции он полез рукой в проем, разделяющий матрас и стену, чтобы достать оттуда помятую пачку сигарет. Их оставалось ровно две.       — Ах, как галантно, что ты угощаешь меня моими же, — ухмыльнулась Патаки прежде, чем запереть комнату на замок и вернуться на матрас, — Для разнообразия сходи когда-нибудь в магазин и купи их. Ты постоянно берешь мои сигареты.       — На мне покупка еды, остальное — твоя забота, женщина.       — И где же еда? Ты спрятал фуршетный стол в кармане своих гейских штанишек?       Театрально медленно похлопав шутке, Гифальди встал и начал расхаживать по комнате. В его движениях проглядывалось нетерпение и какая-то суетливая спешка.       — Лучше. Сегодня мы со Стинки и Гарольдом едем на баскетбольный матч между школой Мартина Лютера Кинга и нашей. Собирайся. Так уж и быть, по дороге можем заскочить к Джолли-Уолли и прихватить пива и чипсов.       — Наших по стенке размажут, — разочарованно протянула Хельга, заходя в свою кладовую и прикрыв за собой дверь. Друг о друга стукались деревянные вешалки, шуршали ткани, грохотали падающие с полок туфли — Патаки выбирала наряд, достойный события. А именно — вещи, которые в случае чего было бы не жаль выбросить.       Гифальди же, зная, сколько времени займут сборы, сел на крутящийся стул и подъехал к рабочему столу подруги. Он был завален книгами, бумагами и журналами, в отличие от стола Сида, где валялись типичные мальчишечьи безделушки: колонки, видавший виды ноутбук, несколько мужских журналов, пылящиеся без дела флешки, на которых было Бог весть что, и старые солнцезащитные очки, имитирующие известную брендовую форму.       Из вороха макулатуры одна толстая тетрадка все-таки привлекла внимание Гифальди. Он видел ее раньше, но ему никогда еще не удосуживалось ее открыть и узнать, что же за секреты в ней хранит ее хозяйка. Прислушавшись, парень услышал лишь недовольное бурчание из кладовой, где Хельга явно проклинала весь свет и безуспешно пыталась найти нужную футболку. Решив, что его шалость останется незамеченной, Гифальди открыл тетрадь на первой же попавшейся странице и принялся за беглое, но внимательное чтение:       И лиц сонмы меня осудят       За сердце — пламенный мотор.       Пускай корят простые люди.       Пускай отправят на костер!       Я буду верной и покорной:       Не разомкну иссохших губ.       Мне не простят любви позорной       С греховным шорохом раструб.       Судьбы удары опостыли,       Нет мочи чувств своих скрывать.       Со мною в свежую могилу       Положит суженый тетрадь.       Знакомый девичий почерк с завитушками, сильный нажим, приевшиеся уже рисунки на полях — все это кричало о своей создательнице. Но Сид перелистывал страницу за страницей, и с каждым словом чувствовал себя одураченным все сильнее. Он не понимал, что за чужой человек писал Хельгиным почерком вычурные стихи. Эта тетрадь несла в себе разрушительную силу, она не оставила и следа от той слабой иллюзии похожести Патаки на других девчонок, с которыми раньше приходилось общаться Сиду.       Он знал немало девушек, среди них временами попадались и творческие натуры, но тяга к прекрасному в них никогда не выходила за рамки восторженных вдохов над татуировками Гифальди и знанием наизусть репертуара Нирваны.       Тут было нечто иное. И это пугало.       В это же время Хельга вышла из кладовой, сменив домашнюю одежду на привычную. И, к большому сожалению, она успела заметить, что держал в руках Сид прежде, чем он вернул тетрадь на место.       Повисла гробовая тишина. Хельга, собравшись с силами, смогла лишь выдавить из себя тихое «Вон».       Сид встал, ожидая дальнейших действий.       — Пошел вон, Гифальди! Еб твою мать, какого черта ты копался в моих вещах? Ублюдок, вали из моего дома, живо! — голос Хельги звенел от ярости, она нервно взмахивала руками и даже запустила в Сида попавшимся под руку ботинком.       — Истеричка! Закрой свой поганый рот, если не хочешь, чтобы вся округа тебя услышала, — парень быстро вошел в раж и уже сам поднял голос на хозяйку комнаты.       Незаметно для себя, они рассорились в пух и прах. В тот раз Сид пошел на игру один, школа Мартина Лютера Кинга одержала победу со счетом 72:57, Гарольд по дороге чуть не сбил мусорный бак, Стинки немного перебрал пива и от крутых виражей боксера его укачало.       Что в тот день делала Хельга — никому доподлинно неизвестно. На следующий день они немного поиграли в молчанку, но примирительная пачка сигарет и шоколадный батончик сгладили конфликт. Официально.       Патаки с тех пор спрятала тетрадку куда-то достаточно далеко и надежно, как Сид выяснил позже — в ту самую злосчастную кладовую, где когда-то давно стоял уродливый идол, пахнущий гнилью и приторной жвачкой с душком клубничной синтетики.       Прошло несколько недель, и Гифальди на какой-то сомнительной вечеринке дома у Гарольда, будучи достаточно пьяным, чтобы сказать это вслух, спросил:       — И сколько у тебя уже тетрадок исписано этими одами Шотману?       Вместо ответа он получил точный удар в глаз и черный синяк, налившийся кровью достаточно быстро. Не спас даже кусок замороженного мяса, который Гифальди приложил еще будучи в гостях. Он сидел на кухне в одиночестве и чему-то снова и снова смеялся.              — Найдется у вас сигарета?       — Конечно.       — Что у вас?       — "Лакки".       — Сойдет. Славный у вас портсигар. Серебряный?       — Да. Прочтите, что на нем.       — О, есть и надпись! Не разберу...И если даст господь, сильней любить я стану... после смерти! О... миссис Браунинг!.. из моего любимого сонета.              Арнольд стоял перед Хельгой на сцене, придерживая портсигар. Первое время у него никак не получалось открывать его, не было опыта. Один раз Патаки даже вспылила и открыла его сама, но потом, сообразив, что поступила слишком грубо, медленно протянула его обратно в руки Арнольда.       — Арнольд, что-то у нас не получается, — растерянно крикнул мистер Симмонс, глядя на актеров, — Чего-то не хватает. Ты когда-нибудь по-настоящему влюблялся?       Шотман на секунду отвел взгляд куда-то влево. Его движения стали скованными и медленными, любой дурак мог понять, что разговор принял неприятный оборот.       — Случалось, — неопределенно ответил он, поправив бабочку.       — Ты помнишь то время, когда ты только начинал влюбляться? Самое первое время, когда ты еще сам не успевал признаться себе, в том, что ты чувствовал?       Шотман повел плечами и посмотрел в ту сторону сцены, где сидел Сид и несколько парней, играющих массовку. Они были из параллельного класса и Арнольд плохо их знал.       Где-то за спиной Гифальди на большом ящике устроилась Лайла, аккуратно расправив свой передничек, который был на ней и на работе, и дома, и даже — на сцене. Она качала на носке правой ножки старую балетку и с интересом наблюдала за происходящим.       — Пожалуйста, попробуй перенести это воспоминание на сцену. Представь, что девушка, в которую ты влюблен, стоит прямо перед тобой. Она хорошо выглядит, она кокетничает с тобой, она не против флирта, и это тебя подбадривает. Все складывается само собой, и это магия! — восклицает мистер Симмонс, окончательно уйдя в свои собственные рассуждения.       Арнольд кивнул и перевел взгляд на Хельгу. Она уперлась руками в бока и смотрела куда-то вглубь зала. Ее заставили на репетициях носить туфли и юбку, чтобы во время представления она уже не чувствовала дискомфорта. Этот небольшой каблук стал разницей в их росте, притом — явно не в пользу Шотмана.       — Кхм, Хельга?       Отвлекшись, Патаки оглянулась на партнера по сцене и вопросительно вскинула брови.       — Ты сегодня хорошо выглядишь.       От неожиданности Патаки закашлялась.       — Шотман, ты что, под кайфом?       Показательно разведя руками, Арнольд повернулся лицом в зал.       Мистер Симмонс кивнул. Причина неудачи лежала чуточку глубже, чем он мог подумать.       — Хельга, теперь ты. Когда тебе делают комплименты, ты не должна язвить в ответ. Просто прими их и немного пококетничай. «О, спасибо, это так мило с твоей стороны!» — улыбнулся преподаватель, словно сам услышал нечто лестное в свою сторону. Он провел рукой по оставшимся волосам и повторил на бис лучезарную улыбку, — Будь женственнее. Ты же обольстительница!       С другого конца сцены послышался дружный хохот парней. Они были не понаслышке знакомы с репутацией Хельги, и характеристика «обольстительница» явно не входила в ее резюме.       — Ладно, я попробую. Черт, как же это там было… — Патаки щелкала пальцами, пытаясь что-то вспомнить, — Ах да! Прикрепите к лампочке фонарик, пожалуйста. Если вам не трудно, конечно.       Элегантно подхватив бумажный фонарик, Хельга ухмыльнулась. Ее лицо было немного коварно, но без сомнения — она пыталась заигрывать, пусть и не слишком удачно.       Опешив, Шотман забрал фонарик из ее рук.       — Почту за счастье, — сказал он, расплывшись в своей обыкновенной доброжелательной улыбке, от которой у кого-то на сцене болезненно свело зубы.              Стелла-а-а-а!              Гифальди с недоверием смотрел то на распечатку слов, то на Лайлу, которая стояла на балконе-декорации и боялась упасть с нее ненароком.       — Это что, шуточки такие? Вы, блядь, серьезно думаете, что нормальный мужик будет так унижаться? — Сид с силой тыкал пальцем в строчки с текстом.       — Ковальски любит жену. Он понимает, что поступил дурно, но он не может жить без нее.       — Да он же пьян в жопу! Как он может это понимать, если его ноги не держат? В таком состоянии он должен либо пойти куда-нибудь с остальными мужиками, либо заснуть. Не до лирики этой сраной.       — Не суди по себе, — строго крикнула Хельга аж из подсобки, где она курила. Она прекрасно помнила, какие черти пляшут у него в глазах, когда он пьян.       — Ой, заткнись там, — рявкнул в ответ Сид, — Тем более, мне обязательно быть голым по пояс?       Мистер Симмонс уверенно кивнул. Слава Богу, никто не заметил в полумраке его маслянистого взгляда на крепкую фигуру Сида. У подростка не было выдающихся мускулов, как у Марлона Брандо, исполнявшего ту же роль в мюзикле и фильме, но в его телосложении проглядывалась простая мужественность, которой не нужно лишнего хвастовства.       — Блядь. Ладно. Но все равно, это как-то по-пидорски. Стоять под дождем голым по пояс и орать «Стелла-а-а-а-а!». Тьфу, блядь. Мало того, что бабу бил, так потом еще и на коленях приполз.       — А ты как будто бабу не бил, — вернувшаяся из курилки Хельга не упускала возможности подколоть Гифальди. Без этих обоюдных шпилек репетиция была бы прожита зря.       — Не бил, представь себе. Хотя ты частенько напрашиваешься на то, чтобы тебе прописали.       — Ой-ой-ой, боюсь. Ха! Да ты даже если и поднимешь на меня руку, я и не замечу.       — Шотман, будь другом, усади уже куда-нибудь эту буйную. Я хочу отстреляться побыстрее с этой сценой и забыть о ней до самой постановки. Еб твою мать… Стелла-а-а-а-а!       Лайла чертыхнулась и чуть не упала с балкона. Решив, что с нее хватит высотного театрального альпинизма, она спустилась и с жалостью посмотрела на Сида.       Он же тем временем с вызовом посмотрел в зал, крикнул «А вот хуй вам, на колени не встану!», вызвав тем самым приступ дикого хохота среди массовки, и, даже не поморщившись, взял Лайлу на руки, случайно неуклюже лапнув ее за задницу.       Сойер всхохотнула от неожиданности и залилась краской.       — Куда там ее относить? — спросил Сид, посмотрев то налево, то направо, но так и не выбрав сторону.       Получив в ответ неопределенный мах мистера Симмонса рукой, Гифальди пошел за кулисы и поставил, точно вещь, Лайлу за занавесом.       Репетиция закончилась злым криком «Хуева пьеса» и аплодисментами.              — Имей мужество взглянуть правде в глаза.       — В чем же она, твоя правда?       — Моя? Ты вышла замуж за сумасшедшего!       — Нет.       — Да! Ты в омуте еще почище моего. Только ты закрываешь на это глаза. А я не стану сидеть сложа руки. Я еще соберусь с силами и начну новую жизнь!              Лайла завязала на макушке высокий хвост, и посмотрелась в старое тусклое зеркало. Отражавшиеся в нем веснушки казались пятнышками грязи, засохшими на стекле.       Немного покрутившись, Сойер решила, что бант фартука завязан недостаточно туго, и поспешила это исправить.       За бестолковыми прихорашиваниями Хельга следила со скукой и раздражением. Ее злила Лайла, причем уже в течение нескольких лет, но внешне Патаки пыталась быть с ней нейтрально-приветливой. Причина была проста — солидарность. Хельга видела глаза Лайлы — глаза влюбленной молодой дурочки, у которой нет ни единого шанса пережить свою страсть, не обжегшись.       Собрав всю волю в кулак, Патаки все-таки смогла выдавить из себя, точно из старого тюбика зубной пасты, скупой полу-комплимент:       — В этом передничке ты выглядишь похудее, чем обычно.       Лайла широко улыбнулась этим словам и, точно девочка пин-ап, взбила свои уложенные крупные кудри: на репетиции она каждый день приходила с укладкой. Хельга подозревала, что Сойер спит сидя в кресле, чтобы ночью ненароком не выскользнуть из огромных бигуди.       — Спасибо большое. Ты сегодня добрее, чем обычно.       Хельга улыбнулась в ответ, но улыбка вышла вымученной и натянутой, словно во время зубной боли. Вынужденное соседство в гримерке и на сцене с Сойер давалось Патаки тяжело.       В отличие от остальных, Хельга понимала, почему ее партнерша по пьесе каждый день как можно туже завязывала аккуратный, точно у диснеевской принцессы, бант сзади, и почему ее волосы были так тщательно уложены. Их цели были схожи, они обе старались расположить к себе. Только Патаки постоянно пыталась побороть в себе это желание нравиться — чисто из гордости. Ей и так хватало многих лет глупой беготни за Шотманом и тяжелых вздохов.       Лайла же старалась абсолютно напрасно: Хельга как никто другой знала, что для Сида самые главные параметры в девушке — это ее формы. Чем пышнее и женственнее, тем лучше. Идеально — если у девочки фигурка как песочные часы. Идеально, если у нее внушительного размера бюст и аппетитная попка. Остальное неважно.       Возможно, Патаки бы и затеяла с Сойер разговор по душам и поведала бы ей о том, что это попросту опасно — влюбляться в таких ненадежных и темных парней. Не стоит пытаться даже их исправить, это бессмысленно. Не надо быть с ними нежной и кроткой как овечка. Такие парни — волки. А у волков нет культа вегетарианства.       Хельга помнила случай, произошедший однажды на вечеринке у Гарольда, одной из многих, абсолютно одинаковых.       Она заперлась в кладовке, набирая телефон Фиби и моля всех богов, чтобы верная подруга ответила на звонок. Половина третьего утра, недавняя ссора с Большим Бобом и желание лечь спать вынуждали Хельгу терпеливо закусывать губы и ждать, пока гудки не сменятся сонным мычанием.       Но неожиданно до ушей Патаки донеслось мычание совсем не сонное. Оно сопровождалось скрипом петлиц и щелчком замка.       В кладовке стало слишком людно.       Представшая перед глазами Хельга была мерзкой, и она благодарила родителей Гарольда за то, что они редко меняли лампочки. Лайла обвила шею Сида руками, где были его руки, Патаки даже знать не желала, но видела лишь то, что футболка на ее животе значительно задралась.       — Снимите номер, голубки, — только и смогла сказать Хельга, сбрасывая вызов.       Ей не хотелось находиться в кладовке ни минутой больше. Она неловко протиснулась между своими одноклассниками, о чем пожалела, когда неуклюже пыталась вылезти и ненароком ударила Гифальди коленкой в пах.       — Блядь, вот без этого точно нельзя было, да? — услышала Хельга прежде, чем захлопнуть дверь.       В тот раз она сразу же пошла пешком к Фиби домой, не думая даже о том, что это опасно и чревато нападению уличного воришки, пьяницы или даже озабоченного маньяка. У Патаки был шок, который про себя она лаконично провозгласила «тихий пиздец».       Ей повезло, что никто не заметил, как она вылезала из кладовки, где уединились немного раньше Сид и Лайла. Пошли бы сплетни о групповушке по пьяни, это могло бы стать финальным аккордом в ее сонате позора.       После такого слуха можно было бы смело забыть о любой попытке выглядеть лучше перед Арнольдом и о репутации, пусть и не самой лучшей.       У Фиби Хельга проворочалась до утра, но так и не могла заснуть хотя бы на час, обуреваемая чувством отвращения. Воспоминания из кладовки назойливо крутились перед глазами, от них было некуда спрятаться.       Обе девушки сидели в гримерке и готовились к выходу на сцену.              — А вы, вероятно, и привыкли иметь дело больше с такими, кому и пропадать — нипочем? С такими, что с первой встречи тут же и готова?       — А я не хотел бы, чтоб вы были какой-нибудь другой — только такая, как вы есть, Бланш: таких я еще не встречал ни разу, ни одной.              Гримерша на генеральной репетиции потратила полтора часа, чтобы уложить непослушные волосы Хельги, похожие больше на жженую солому. О макияже, от которого у молодой актрисы с непривычки стянуло лицо, и говорить нечего. Более того, мистер Симмонс все-таки смог задобрить Патаки, а потому она стояла с зажженной таки сигаретой на сцене, невесомо опираясь на декорацию и поглядывая по сторонам.       Рядом с ней, держа букет бутафорских пионов, стоял Арнольд. В своем костюме он выглядел куда более естественно, чем в своей несуразной подростковой рубашке и затертых до дыр джинсах. Даже бабочка у него на шее была уместной и не смотрелась придурочной.       До начала репетиции Гифальди уже успел отпустить пару шуточек на счет своих коллег по сцене, милостиво промолчав о Лайле. Его собственный костюм был ему абсолютно привычен: белая футболка и свободные рабочие штаны были почти идентичны вещам из его собственного шкафа. Единственная проблема заключалась в татуировках Сида. На груди одну удалось закрыть футболкой, а на одну из рук подростку пришлось натянуть капроновый телесный рукав.       Естественно, Хельга не упустила возможности и отомстила ему за шутки над ее розовым платьем едким замечанием:       — Такому тупице даже колготки на руки натягивают.       На свое счастье, Патаки успела спрятаться за Шотманом и успела избежать расправы. Хельга никогда не была слабачкой, но протекция в лице самого Арнольда ее более чем удовлетворяла.       Они ждали, пока включат свет над их головами, и тихо переговаривались между собой, чтобы никто не мог им помешать немного отдохнуть от репетиции.       — …И потом Гарольд зашел в раздевалку, а там тренер, стоит такой, злющий, точно черт. А плакат с Рокки, который кто-то повесил уже тысячу лет назад, скомканный, валяется на земле. А в стене — дыра, через которую отлично видно женскую раздевалку. И тренер у него спрашивает «Это ты — бурильных дел мастер?!».       Арнольд мягко рассмеялся, кивая головой. Хельга улыбалась, время от времени корча рожи, похожие на лицо ее тренера по боксу во время той комичной ситуации. Разговор между молодыми актерами шел непринужденный и легкий, они приятно проводили время в ожидании света сверху, про себя не уставая удивляться, как они вообще столько времени могут говорить друг с другом.       — Честно говоря, я когда узнал, что ты с Гарольдом занимаешься боксом на профессиональном уровне, то даже немного удивился. Ладно он, но ты же такая…       — Грубая? — перебила Арнольда Хельга. Подол ее платья качнулся точно колокольчик, пощекотав икры.       — Нет, совсем нет. Ты же девушка. Бокс — очень жестокий спорт, трудно было представить, что ты действительно кого-то колошматишь на ринге. А я помню тебя еще с детства как девчонку в розовом сарафане. Конечно, ты уже тогда могла кого хочешь на место поставить, но чтобы бокс… Ты не боишься что-нибудь сломать?       Махнув рукой, Хельга рассмеялась.       — Нет, конечно! Уже ломала, и ничего. У меня уже было сотрясение мозга, я ломала пальцы, один раз — ухо, левое, и еще один раз меня опрокинула одна крупная девица из Айдахо прямо на ринг, через плечо. Я тогда неудачно приземлилась на лопатку и у меня был черный синяк размером с небольшую тарелку. Но я все равно ее уделала в следующем раунде — она жутко потела, и к концу боя пот заливал ей лицо.       Арнольд слушал ее, молча, удивленно моргая и временами хмурясь от удивления.       — Никогда бы не смог на месте твоих родителей отдать тебя на борьбу. Ты же такая хрупкая.       Нервно хохотнув, Хельга чуть не задохнулась.       — Я? Ты серьезно?       — Конечно, ты. Без всякого сомнения.       — Ой, да ладно! Мне, конечно, приятно, что ты пытаешься сделать мне комплимент, репоголовый, но все-таки, это лишнее. Я не из того типа девушек, которых величают не иначе, как «прекрасное создание».       — Может быть, ты и права. Юная леди, которая может тебя вырубить — это нетривиально и даже забавно. Но ты все равно славная. Временами, — добавил Шотман с улыбкой, за что получил легкий тычок в ребра.       И с ответной улыбкой Хельги загорелся свет над их светлыми головами.              — А я вот как убираю со стола! Не смей так обращаться со мной, брось эту       манеру раз и навсегда. "Свинья... поляк... противный... грязный...вульгарный..." — только и слышишь от вас с сестрицей; затвердили! Да вы-то что такое? Возомнили о себе... королевы! Помните слова Хая Лонга: "Каждый — сам себе король". И здесь, у себя, я — король, так что не забывайтесь! Вот, я убрал за собой. Хотите, уберу и за вами?              Сид с удовольствием разбил тарелку о сцену и демонстративно топнул по осколкам сапогом. Они, точно старые кости, захрустели у него под ногой, царапая деревянный истершийся местами пол. Эта сцена до одури нравилась Гифальди.       Он, читая свой монолог, вспоминал, как еще будучи мальчишкой восьми лет, то и дело слышал за спиной оскорбления и злые шутки. Дети порой бывают слишком жестоки.       Они говорили, что он цветной отброс, немытый нищеброд. Они смеялись над тем, что Сид носил свои дурацкие сапоги годами напролет. Дети с отвращением говорили, что его немытые волосы похожи на черных червей. Какое-то время за ним даже закрепилось прозвище: Червивый Сид.       А все потому, что его никогда не смущала грязь.       И тут уже было неважно: грязь на улицах, грязные волосы, грязные делишки или грязное белье, в котором всем так нравилось копаться в их школе.       Гифальди не мог себе позволить быть белоручкой, когда половину зарплаты отец спускал в тотализаторе и пабе. Для него просто непозволительной роскошью было бездействие. Жизнь научила Сида заботиться в первую очередь о себе и своей собственной шкуре. Хотя бы потому, что никто другой о нем беспокоиться не стал бы.       Больше всего Гифальди ненавидел, когда о нем презрительно говорили:       — Итальянский мусор, вали к себе на родину.       Сид не чувствовал в себе недюжинного патриотизма по отношению к Штатам, он вообще не чувствовал привязанности к какому-либо месту. Но его злило то, что люди позволяли себе так говорить о нем. Свысока.       Сначала была апатия и желание спрятаться от общества куда подальше. Но годы шли, Сид рос, он с каждым годом становился все сильнее и проворнее, а вместе с тем — и наглее. Если в детстве он был достаточно замкнут и даже труслив, то со временем он стал редкостным хамом.       — Я ссал на ваши лица, господа! — с улыбкой говорил он и разводил руками. А потом удирал от желающих размазать его по асфальту.       Не удивительно, что Сиду не раз доставалось от парней с других кварталов за подобные слова. Пару раз его избивали до такого состояния, что он неделю отлеживался дома и не казал носу из собственной комнаты. В эти дни он не разговаривал с семьей, не отвечал на звонки и даже не выходил в социальные сети. Он отлеживался и отсыпался, чтобы спустя несколько дней все ушибы и царапины заживали на нем, точно на собаке.       Стинки никогда не вмешивался в его дела, но иногда по-дружески говорил:       — Бросай это все, старик. Тебе не стоит так рвать себе жопу ради легких денег. Не гроб же ты ими себе обклеить хочешь.       Шутки шутками, но Петерсон действительно беспокоился о своем приятеле. И делал он это не без причины.       Как-то раз, когда сильно задолжавшего Сида нашла компания Льюиса Бэнкса, черного амбала из школы Мартина Лютера Кинга, подростка отметелили до полусмерти. Он не пошел к себе домой, а направился в дом Петерсона. Встал на пороге, позвонил в дверь и терпеливо выждал, пока она не открылась.       — Ебанный ты нахуй, Сид! — только и смог сказать Стинки, увидев вместо лица друга заплывшее кровавое месиво, уже засыхающее у корней черных волос. Петерсону не оставалось ничего другого, кроме как впустить Гифальди в дом и отправиться на кухню в поисках аптечки.       Стинки, хоть и был временами тем еще засранцем, ценил дружбу. Пожалуй, это был единственный настоящий друг Сида, которому вообще позволительно было о нем шутить.       Ну, еще Патаки, пожалуй.       С ней все всегда было не по схеме. В этом была главная особенность Хельги: делать все дольше, затратнее, сложнее — но обязательно не так, как все остальные.       Они даже общаться по-настоящему начали лишь из-за того, что она стала дразнить Сида в шестом классе из-за раскрывшейся его влюбленности в Ронду. Он же не преминул вспомнить ее уродливого идола и кулон в форме сердца, который он пару раз замечал во время бейсбола. Слово за слово — и вот они уже, точно кошка с собакой, дрались, валяясь на полу в коридоре. Тогда Сид нечаянно поставил Хельге синяк под глазом, а она поцарапала ему скулу — до сих пор на том месте остался почти незаметный шрам-полоса. И именно в тот же раз Сид открыл для себя какое-то пленительно тяжелое и одновременно тягуче-сладкое ощущение.       Конечно, это унизительно, когда девчонка бьет лежачего парня, рассевшись на нем, точно на старом матрасе. Но, в то же время, быть таким матрасом по-своему даже приятно.       Сид точно не помнит, как тогда случилось, что Хельга, еще тогда не занимавшаяся боксом, села на его живот в ходе драки и непроизвольно ерзала на нем, пытаясь ранить как можно сильнее. Но он прекрасно запомнил, что в тот раз чуть не кончил, как бы глупо и убого это не звучало.       Сначала он даже подумал, что совсем сошел с ума и, видимо, стал редкостным извращенцем. На самом же деле это был первый звоночек пубертата и первый неловкий момент в его жизни, связанный с Хельгой.       И когда уже она, спустя годы, ссоры и обиды в очередной раз открывала рот, чтобы сказать что-нибудь оскорбительное, Сиду оставалось лишь усмехаться и вступать в игру.       Со злостью, агрессией и силой, которая в нем крепла с годами и чужим язвительным шепотом за спиной.              — Это еще зачем?       — Да так... исполосую вам физиономию вот этим острым концом.       — Да уж, с вас станется.       — Увидите. Попробуйте только...       — А-а... Так вот вы как, хотите — пропадать так с музыкой. Ну что ж, — милое дело! — будь по-вашему. Ну и тигр... Ну и тигр! Да бросьте же вы это горлышко! Ну!.. Мы же назначили друг другу это свидание с первой же встречи…              Никого кроме них двоих словно и не было. Ни сидящих в зале зрителей, ни жюри фестиваля, ни горе-режиссера который сидел в первом ряду и закусывал до белизны свои тонкие губы и комкал в руках брошюрку, ни других актеров за кулисами — только их безобразный дуэт. Сид по-настоящему крепко сжимал тонкие запястья Хельги, так сильно, что она готова была поспорить — без синяков не обойдется. Ее глаза заслезились, но лицо было преисполнено гнева и обиды. Она вырывалась, пыталась выскользнуть из его крепких и жестоких объятий, но все было тщетно — Гифальди был сильнее и заламывал руки профессионально. Он даже скрутил ее так, что Хельга застонала от боли, шепча в напряженную тишину проклятья. В таком положении Патаки не могла пошевелиться. Она не оставляла попыток вырваться, но с каждым рывком ей было все больнее.       Действие на сцене переставало быть лишь театральной постановкой.       Сид небрежно толкнул Хельгу на кровать-декорацию, занавешенную белым хлопком. Сверху эти простенькие занавески подсветили — и вот они уже тревожно красные, цвета крови, страсти и китайского фонарика, купленного героиней Хельги для красоты.       Патаки охватил животный страх, когда она, словно тряпичная кукла, безвольно рухнула на матрас. Она запаниковала, глядя на безмолвную толпу в зале, жаждущую расправы над ней. Помочь было некому.       Даже сама себе Хельга помочь не смогла.       Она вскрикнула, точно раненная птица, когда Гифальди навис над ней и рванул тонкую блузу из органзы, рассыпав тем самым пуговицы по сцене. С чудовищным грохотом они катились в разные стороны, подпрыгивая и исчезая в темноте.       Ей не было так страшно уже очень давно. Раньше ее опасения были несерьезны, самым страшным событием, которое могло случиться с Хельгой, был пропуск тренировки или нечаянная встреча с Шотманом.       Но публичное изнасилование, пусть и отрепетированное, оказалось намного хуже всех ее мелких неурядиц в быту. Хотя бы потому, что оно не было похоже на постановочное.       Рука Сида прошлась от колена все выше и выше, исчезнув для зрителя где-то под юбкой. Он был жаден, груб и нетерпелив, он как собственник трогал ее там, где никто раньше коснуться не смел, не смущаясь глаз, наблюдавших со всех сторон.       Хельга сама не заметила за собой, что уже несколько минут как зажмурилась и читала молитву, беззвучно, одними губами.       Видимо, ее мольбы были услышаны.       Красный свет погас, а вместе с ним и Сид, точно по щелчку, отстранился и ушел за кулисы.       Она проводила его взглядом, полным недоумения. Гифальди обернулся, махнул ей рукой и постарался тихо крикнуть:       — Ты чего развалилась? Смена декораций, дура.       На ватных ногах Хельга отправилась в гримерную, нервно теребя выпавшую из прически прядь.              Это был первый и последний раз, когда в мьюзик-холле ставили «Трамвай “Желание”». Жюри конкурса постановило, что пьеса, как бы хороша она не была, не может быть показана публике, пока все актеры, участвующие в ней не достигнут совершеннолетия. По мнению комитета, курящие подростки, играющие сцены с избиением и изнасилованием женщин, не имели права на участие в подобного рода мюзикле. Хотя, один из давних знакомых мистера Симмонса, месье Жорж Мэрье отметил, что игра была на высоте и что конфликт, между Стенли и Бланш не показался ему наигранным и пустым. К тому же он отметил, что исполнителя главной роли он лично бы с радостью бы увидел в следующей постановке, а его рыжая партнерша была воплощением женственной красоты, столь редкой нынче.       Но все это осталось за кулисами.       Мистер Симмонс лишь досадливо вздохнул и с грустным выражением лица выдал своим скандальным молодым звездам обещанные деньги. Он жалел, что его лучшая постановка так никогда и не увидит свет, а актерские дарования Сида и Хельги останутся неизвестными народу.