Я помню

Он ступал по мощеному мосту. За ним возвышался Хогвартс, пристанище знаний и мудрости. «Жаль, что я ими не обладаю», — пронеслось в его голове. Впереди виднелась целая делегация из мракоборцев, и среди них выделялась рыжая макушка Саламандера, который шел навстречу. Альбус знал, что хочет сказать Ньют — поэтому он и пришел сюда. Поэтому у него все упало в груди. Стоило Саламандеру подойти, Альбус уже все понял. — Это правда… про Литу? — Да, — мотнул головой Ньют. — Мне очень жаль. Ньют торопливо, отрывисто достал медальон из кармана и выставил перед собой. Альбус не повел бровью, но, стоило рассмотреть предмет поближе, как внутри него все вспыхнуло. — Это клятва на крови, верно? — не глядя на Дамблдора, спросил он. — Вы поклялись не сражаться друг с другом? «Нет смысла прятаться, отнекиваться, — подумал Альбус. — Факты у него перед лицом, нет смысла лгать». Он чуть кивнул головой и, не выдержав, выхватил клятву. — Как, во имя Мерлина, ты раздобыл это? Из кармана Ньюта показался крошечный нюхаль, и Альбус выдавил из себя улыбку. «Надо же, такое существо смогло отыскать самую сокровенную тайну». — Гриндельвальд не понимает природы вещей, кажущихся ему простыми, — Ньют чуть улыбнулся и склонил голову. Заметив пристальный взгляд Альбуса, придирчиво рассматривающий клятву, он спросил: — Сможете уничтожить? — Возможно… возможно, — выдохнул Альбус.

***

Он трепетно держал кулон в руках. «Уничтожить? — проносилось в его голове. — Да, я смогу… он чудовище!» В белых прожилках он видел бельмо глаза Гриндельвальда. Красные нити напоминали о крови, что они пролили во имя друг друга. Во имя их союза. Альбуса потрясывало. Перед глазами сами собой всплывали образы, настолько явные, что, казалось, они были созданы магией. Это подтолкнуло его на идею. — Колопортус, — просипел он, и все замки защелкали. Альбус встал с кресла и, сконцентрировавшись, взмахнул палочкой. Вмиг в комнате появились два зыбких силуэта, что приближались друг к другу, и с каждым их шагом лица прояснялись. Вскоре в рослых юношах он различил себя и Гриндельвальда — легкая ухмылка его аватары пробудили давно забытую иррациональную дрожь, из-за которой слабели коленки как у какого-нибудь школяра. Пронзительный взгляд разномастных глаз напомнили о давних грехах, будто упрекая; сам же Гриндельвальд был зачастую инициатором их свершения. Альбус увидел, как рука Геллерта тянется к его аватаре, оцепляя запястье и плавно переходя к плечу. Крепкая хватка была все же нежна — это даже было ясно со стороны; Альбус словно на себе чувствовал давние прикосновения. Тонкие пальцы коснулись шеи, нашли венку и начали постукивать, словно в ритм сердцебиения. — Я чувствую, — Гриндевальд, прикрыв глаза, с шумом вобрал в себя воздух. — Я все слышу, хоть даже ты не говоришь. Твой пульс выдает тебя с потрохами. Аватара Альбуса перехватила руку и строптиво глянула на Геллерта — только теперь он понял, как его напущенная суровость и непокорность меркла рядом с истинной дикостью натуры Гриндельвальда. — А что говорит твой пульс? — передразнил Альбус и потянулся к Геллерту. — Мое сердце не бьется, — с серьезным лицом сказал он и, отмахнув приближающуюся руку, вздернул бровь. — Оно ничего не скажет тебе. — Я бы не был так уверен, — Альбус резко вытянул руку вперед и пальцами вцепился в шею Геллерта, большим пальцем надавливая на челюсть; он вспомнил, как тогда почувствовал непонятный укор совести и ослабил хватку, но, ощутив, как участилось дыхание Гриндельвальда, отбросил эту мысль. Холодная алебастровая кожа под прикосновениями Альбуса начала розоветь; Геллерт склонил голову и затворчески глянул на него. В каждом его глазу, казалось, отображались все мысли: в почерневшем — эмоции, а в белом — все они же, но возведенные в абсолют, совершенно необузданные чувства. И именно на него всегда ориентировался Альбус; сейчас там бушевал азарт. — Поклянись, — просипел Геллерт, прикрыв глаза и чуть выпятив губы, словно напрашиваясь на прикосновение пальцев. — В чем? — чуть ли не с детским непониманием спросил Альбус. Гриндельвальд предпочел промолчать; он отбросил его руку и впился в губы. Зубы скользили по зубам, попутно прикусывая язык — Альбус в какой-то момент почувствовал железный привкус во рту, и было непонятно, Геллерт ли содрал ему губу или он сам, увлеченный в поток первородной страсти, защемил его зубами. Вскоре были сплетены языки; Гриндевальд не был сторонником простоты, наоборот — изыска и замысловатости, — посему он начал словно выбивать какой-то ведомый только ему ритм по деснам, небу и языку, а вскоре все эти манипуляции стали больше схожи на дикий танец, который увлекал Альбуса с головой. Он был горд, и все же позволял Геллерту вести его, а себе — быть ведомым, так как по этой безумной, хаотичной дороге мог провести только Гриндельвальд. Рука Геллерта скользнула под мантию и, зацепив край, стянул ее с плеча, а затем с другого; пальцы зацепились за ремень и притянули ближе так, что теперь юноши плотно прильнули друг к другу. — А говорил, что сердце не бьется, — разорвав поцелуй, выдохнул Альбус. Геллерт с нежностью провел по волнистым волосам Дамблдора рукой, а затем мягко, но сжал их и оттянул голову назад. Обнажив шею, он языком вывел на ней символ, напоминающий пересеченную поперек спираль, а затем закрепил рисунок укусом; ноги Альбуса подкосились. — Я клянусь, — Геллерт стянул с него галстук, — что не наврежу тебе. Я клянусь, — слетела жилетка, — что не пролью твоей крови. Я клянусь, — затрещала рубашка, и пуговицы застучали по полу, — что не вскину на тебя палочку. Клянусь, — зазвенела пряжка ремня, — что не направлю на тебя заклинания. Клянусь на своей крови, — из глубин своей мантии он достал тонкий нож и, распоров ладонь, требовательно взглянул на Альбуса. Он недоверчиво посмотрел на Геллерта и на кровь, что струйками стекала с руки; поняв, что задумал Гриндельвальд, он прошептал: — Клянусь, — его кожа пылала, а на лбу выступил пот; он оказался жаднее и быстрее, чем Геллерт, поэтому стянул с него одежду за один пункт клятвы, — что не наврежу тебе. Клянусь… — он задыхался от переполнявшей его страсти, что стискивала горло — к ней присоединился Гриндельвальд, стиснувший чуть потеплевшими пальцами его шею. — Я знаю, — прошипел он на ухо и прикусил мочку. — Знаю, что ты это сделаешь. Так что давай покончим с этим быстрее. К обнаженному торсу Альбуса прижалась холодная сталь окропленного ножа — кровь каплями стекала вниз, к животу, — и он взял рукоять и провел лезвием, прошипев. С каждой потерянной каплей крови в нем крепчала мысль о правильности содеянного, о некоем таинстве, которое они разделили меж собой. Геллерт взял его окровавленную ладонь в свою, соприкоснувшись ранами; он что-то прошептал, и струйки их кровей будто сплелись воедино, и их энергия сосредоточилась в кулоне, возникшем перед ними. — Клятва на крови нерушима, — Гриндельвальд улыбался так искренне, как Альбус еще не видел. — Нерушима, слышишь? Клянись, что не разрушишь ее. — Клянусь, — прошептал он, прикрыв глаза, изнемогая от желания. Геллерт вновь впился в его губы и повалил на пол, нависнув. Силуэты распались, и Альбус остался стоять один в том самом зале, где они когда-то совершили клятву на крови, которую сейчас он держал в руках. Крупная дрожь била его; глаза жгло. — Почему ты стал таким чудовищем? — прошептал еле слышно Альбус. — Потому что мир чудовищен, — возникла перед ним аватара молодого Геллерта. — Я лишь его истинное дитя, следующее постулатам природы, — его ухмылка и холодный взгляд стали такими отвратительными, что Альбус закрыл глаза. — Конфундо, — проскрежетал он; теперь Дамблдор вновь остался один. «Порок был в нем всегда, и я чуть не стал к нему причастным». Он вновь взглянул на клятву крови и, стиснув ее в ладони, твердо решил во что бы то ни стало разрушить ее.