***
«Так беспомощно грудь холодела,
Но шаги мои были легки.
Показалось, что много ступеней,
А я знала — их только три!»
Цоканье башмаков по каменным ступенькам, думает мужчина, звучит слишком ярко. Слишком отчаянно. Как-то ужасающе неправильно в этой комнате мечт.
Мечт…
Альбус грустно кривит свои губы, когда касается лбом холодного отражения зеркала. Делает глубокий вдох, чтобы успокоить идущую ходуном грудь, протолкнуть воздух сквозь легкие, когда поверхность
издевательски открывает взору очередное вспоминание.
Кровная клятва. Дамблдор неосознанно тянет руку к зеркалу, чтобы почувствовать сплетение их пальцев — далекое-далекое — и с восхищением проводить взглядом две идеально округлённые капли.
«Между кленов шепот осенний
Попросил: «Со мною умри!»
Альбус поднимает голову, чтобы увидеть, как Геллерт произносит одними губами: «Ради общего блага, Ал». Он готов поклясться, что в глазах Гриндевальда (а ещё, кажется, он закалился
слишком быстро) мелькает сожаление и…
боль?
Он надсадно кашляет, когда отражение делает шаг вперёд; Геллерт смотрит так проникновенно своими теперь уже другими глазами, опускает вечно задранный подбородок вниз, сжимает губы так, что они превращаются в тонкую ниточку, — и все так же молчит.
«Я обманут моей унылой
Переменчивой, злой судьбой»
Альбус помнит, как говорил Ньюту про его предназначение; тот улыбался так душевно и открыто, что мужчине становилось физически больно. При взгляде на Ньюта представлялся абсолютно другой образ — словно высеченные скулы, побелевшие, благородно выбритые на затылке волосы, тонкие пальцы на усах — и Альбус совсем не вслушивался в слова Скамандера.
Нет, он понимал, что идеи Геллерта абсолютно совпадали с их мечтами в молодости. Дамблдор готов был признаться самому себе: позови его этот холодный аристократ, Альбус перешёл бы на его сторону.
Но Геллерт
не позвал.
«Я ответила: «Милый, милый —
И я тоже. Умру с тобой!»
— Мы знаем, что вы были очень близки с Гриндевальдом. Может быть, поэтому вы не хотите…
Альбус почти готов
кричать: «не хочу!»
Альбус почти готов
орать: «не могу!»
Альбус почти готов
взреветь: «оставьте его в покое!»
— Я могу выехать в Париж прямо сейчас.
Почему-то, когда мужчина закрывает глаза, на воспалённых веках отпечатываются образ Геллерта и его усмешка: «
можешь?». Альбус стремительно распахивает веки, чуть щурится от слишком яркого света — и складывает руки на груди.
— Так поезжайте.
Дамблдор бегло сканирует всех прибывших кабинет: Тесей хмуро смотрит куда-то на носки ботинков, с силой сжав зубы; Лита с отстранённостью рассматривает его письменный стол и практически не удивляется, когда слышит ответ:
— Я не могу.
«Это песня последней встречи.
Я взглянула на темный дом.»
Дамблдору кажется, что с этим пора завязывать. С этими болезненными походами к Зеркалу Желаний, до режущей боли в глазах впиваться в отражение.
С
ненасытной, черт возьми, жаждой.
Его руки каждый раз трясутся, когда он протягивает ладонь на уровень своих глаз — прямо туда, где раз за разом прокручивается сцена их клятвы.
«Только в спальне горели свечи
Равнодушно-желтым огнем»
Дамблдору начинает казаться, что он сходит с ума, когда Геллерт привычно отображается не отчётливо, не стоящим напротив — его фигура подернута той же мутно-сумеречной дымкой, как и сам мужчина; тот готов поклясться, что слышит шорох мундира и едва отчетливое звяканье цепей.
Геллерт всегда ходил бесшумно.
Мужчина резко дёргается, когда на шее ровным слоем ложится горячий шёпот. Его слова обжигают душу, вырывают с корнем зачатки сомнений.
— Здравствуй, Альбус.
