убивая друг друга.

      Ах, Лондон. Альбусу всегда было достаточно просто вдохнуть холодный ночной воздух этого удивительного города для того, чтобы найти внутри себя то ошеломляющее спокойствие, которым мог похвалиться профессор. Но леденящий кислород не станет успокоением для рвущейся души, а светлячки, кружащие вокруг фонарей, не осветят правильную дорогу. Да и что вообще можно было считать правильным, когда дело касается Геллерта Грин-де-Вальда? И снова крыша. Их на самом деле было так много в его жизни. Это стало несносной привычкой ещё в юности, когда он мог часами рассматривать звёзды, ощущая лёгкое дыхание рядом с собой. Мог незаметно улыбаться ночной тишине, крепко сжимая чужие тонкие пальцы. Крыша. На крыше всегда безопасно. На неё не поднимутся незваные гости. Альбус никогда не боялся высоты. Геллерт тоже.       Дамблдор медленно ступал уверенным шагом по карнизу. Шаг вперёд, шаг вправо, неудачный порыв ветра — и ты мчишься навстречу падению. Альбус закрывает глаза. Ветер доносит запах дорогого одеколона. — Люблю Лондон, — и Альбус вздрагивает от оглушающей громкости тихого голоса, — После Франции особенно глубоко проникаешься теплыми чувствами к Англии. И Альбус стискивает зубы, чтобы не выдать тягостной радости. — Удивлён, что в тебе осталась способность к любви, — иронично, забавляясь. Дамблдору всё равно на происходящее. Он не боится родного голоса за своей спиной. Его не волнует присутствие Геллерта. Дамблдор — самый сильный волшебник своего времени. А Альбус в ужасе от происходящего, стоит на краю карниза. Шаг вперёд, шаг назад — смерть. — Тебе ли не знать о моих талантах, — усмешка, скользнувшая по губам, — Профессор, что подумают Ваши ученики, узнай они, что свободное время вы проводите на лондонских крышах в компании опаснейшего преступника? — Ничего предосудительного, — пожимает плечами Дамблдор, а Альбус готов обернуться, — Что ты здесь делаешь? — С каких пор старым друзьям нужен повод для встречи? — так тепло, что Альбус готов поверить каждому слову. — С тех пор, как они стали врагами, — отвечает Дамблдор. Голос позади молчит. Ветер обдувает лицо, а лёгкая дрожь рук не заметна для собеседника. — Наша клятва. Она ведь у тебя? Тишина вместо ответа. У Альбуса нет слов, а Дамблдор просто устал от разговора. — Конечно, она у тебя, — с наигранным наслаждением, — Ты собираешься её уничтожить. Грин-де-Вальд всегда был отличным манипулятором. Легко подбирал метод для каждого человека. Для одного были необходимы слова, для другого — прикосновения, третьи нуждались в действиях. А для Альбуса ему приходилось задействовать всё и сразу только для того, чтобы в конце понять, что манипулятором здесь был вовсе не он. — Неужели ты сможешь уничтожить нашу клятву? — Ты же смог предать все наши клятвы, — хмыкнул Дамблдор, — Чего тебе стоит потеря ещё одной? — Если бы не юношеская глупость, то ты бы уже убил меня? — заинтересованность, мелькнувшая в голосе. Попытка скрыть боль или желание морально уничтожить собеседника? — Ох, Геллерт, — Дамблдор сдаётся, — Я бы никогда не смог убить тебя, зато ты бы распрощался со мной при первой же возможности. — Интересная гипотеза, — он не сможет её опровергнуть. Просто не хватит сил произнести эти слова. — Весьма, — очередная попытка улыбнуться, — Однажды мы сразимся, Геллерт. Пока что нас связывает клятва, но вскоре это прекратится… — Ох, так вот оно что… Так нас связывает только клятва, Альбус? — Именно, Геллерт. Клятва и воспоминания. Грин-де-Вальд взрывается всепоглощающим смехом. — И что же из этого вынуждает тебя бездействовать? Альбус болезненно морщится, зная, что его собеседник не увидит этого. — А что из этого в итоге убьёт тебя, Геллерт?       Смех позади растворяется. Запах одеколона, которого здесь никогда не было, выветривается из сознания Альбуса. Он ругает себя за столь живое воображение. Выгоняет образ платинового мерзавца из головы. Дамблдор открывает глаза, последний раз окидывая город долгим взглядом. Он трансгрессирует. Трансгрессирует подальше от крыш, ночного неба, от воспоминаний.       Альбус никогда не узнает о том, что его одиночество на крыше было призрачным. Он не видел задумчивого силуэта, сидящего на крыше того же здания, но чуть выше. И уж точно, он никогда не узнает о том, как пристально на него смотрела пара разноцветных глаз, боясь оторвать взор.