Отражение

      — Как я выгляжу? — голос прошуршал, словно ветер застелился по песчаным дюнам.       В полумраке комнаты очертания мебели едва угадывались. Тяжёлые чёрные шторы отсекали помещение от внешнего мира, от его солнца и света.       — Хорошо, ваша светлость, — врач сидел возле постели, завешенной тяжёлым балдахином, в добротном кресле красного дерева.       Раздался скрипучий смех, перешедший в болезненный кашель.       — Твой ответ для меня неприемлем. Подробнее.       — Вы бледны, ваша светлость. Болезнь оставила свой отпечаток.       — Бледность свойственна мне от рождения, доктор Родрик. Вы должны это знать.       — Ваше состояние не меняется уже много дней, вам это известно. Чего же ещё вы от меня хотите?       — Решения.       — За то время, что вы спали, ничего не изменилось. Ваш единственный вариант по-прежнему смешение крови.       Из-за балдахина показалась костлявая рука, обтянутая не кожей, но жёлтым сухим пергаментом.       — Ты свободен. Пусть придёт Элис.       — Вам нельзя вставать, — запротестовал врач.       — Я в постели уже несколько недель, ничего не меняется. Оставаться здесь далее нет смысла, — послышался сиплый глубокий вдох. — У меня нет сил спорить.       Родрик смиренно кивнул и поспешил покинуть спальню лорда.       Эзвиру потребовалось собрать все свои немногочисленные силы, чтобы сесть. Тело едва слушалось, от былых мышц не осталось и следа, от невероятной мощи лишь воспоминания.       Эзвир сжал зубы, кости словно зазвенели, когда он откинул одеяло. Казалось, тяжёлое покрывало придавило его весом тонны камней, даже дышать под ним было непросто. Руки упали на кровать, словно безжизненные плети, и мужчина стал заваливаться назад. Его вовремя подхватили и вернули в вертикальное положение.       — Вам нужно было дождаться меня, ваша светлость.       — Элис, — выдохнул Эзвир и вдохнул его запах.       От возможностей первородного осталось только чуткое обоняние, даже хвалёное зрение стало хуже, чем у простого человека. Аромат Элиса, терпкий, с нотками полынной горечи и пьянящего винограда, сопровождал его давно, стал неотъемлемой частью жизни, без него уже и не дышалось и даже не думалось.       — Позволь мне хоть в чём-то быть самостоятельным.       — Это ни к чему, ваша светлость.       — Не называй меня так.       — Вы и правда хотите встать, Эзвир?       — Есть дело, которое больше не может ждать. Подай официальный камзол.       — Конечно.       Элис помог господину подняться, как всегда не задавая лишних вопросов. Света зажжённой возле двери свечи едва хватало, чтобы очертить тело больного. Эзвир напоминал живой скелет, кости проступали так чётко, что с него можно было писать анатомический атлас для врачебной школы. Элис проследил взглядом впадины ключиц, рёбер, пупка, а после опустился на колени и натянул на тощие ноги нижние панталоны. Эзвир поморщился, даже нежный холодный шёлк царапал кожу, как когти адских гончих.       Элис быстро и легко облачил господина в парадный костюм, убрал длинные, потерявшие свой блеск, чёрные волосы в хвост, перевязал атласной кроваво-красной лентой. Завершающим штрихом была розовая пудра для румянца, тёплые пальцы коснулись тонких губ, втирая в них персиковое масло с пигментом.       Эзвир тяжело привалился к плечу своего верного слуги, прикрыл глаза, пережидая накатившую слабость, а после спросил:       — Как я выгляжу?       — Вы не потеряли внушительности вашего племени. Ваш внешний вид всё так же вызывает внутренний трепет, несмотря на то что болезнь оставила свой отпечаток. Лицо превратилось в маску, глаза запали, но, — Эзвир посмотрел Элису прямо в лицо, и слуга, не моргнув, продолжил, — они горят. Пламя силы не покинуло вас, и это будет видно каждому, кого вы удостоите взглядом.       Элис был прекрасен. Эзвир ценил красоту и немало вложил в искусство, при его дворе находили пристанище художники и музыканты, учёные и искусные врачеватели. Но ни одна картина или поэтическая строчка не могла сравниться с талантом природы. Златокудрый стройный Элис всегда казался ему венцом её творения. Но с той же щедростью, с какой она одарила юношу внешностью, она наделила его непростым даром и не поскупилась на невзгоды.       Эзвир забрал Элиса из рудников. Тогда он был подростком, дичившимся людей, не знавшим ни грамоты, ни доброго слова, но лорд почувствовал его дар и приложил немало сил, чтобы научить Элиса жить в обществе. Эзвир дал ему образование, содержание, подарил возможность реализовать себя. Все двери распахнулись перед человеческим мальчишкой, некогда бывшим сиротой. И тем сильнее было удивление Эзвира, когда Элис выдвинул свою кандидатуру на должность его отражения. Для мальчишки это означало остаться рядом с древним вампиром минимум на пятьдесят лет. Незначительный срок для вечного существа, но целая жизнь для человека.       Эзвир не хотел соглашаться, не мог запереть молодого юношу в стенах своего замка, но уже тогда понимал, что отпустить его будет невероятно тяжело. Другие кандидатуры лорд даже не рассматривал. Вопрос стоял в том, посмеет ли он эгоистично оставить при себе Элиса. Он тогда не задумывался, что движет мальчиком. И когда практически убедил себя в необходимости отказа, Элис сам пришёл к нему. Это было десять лет назад, но Эзвир помнил их разговор, словно он был вчера.       Элис признался ему в любви и поклялся в вечной преданности. Он говорил так, как может только романтичный юноша, ещё не до конца потерявший детскую мечтательность и романтичность. Его глаза горели, а сердце билось так часто, что Эзвир не мог оторвать голодного взгляда от пульсирующей на нежной шее артерии.       Последующие года сдерживать свою жажду крови становилось всё труднее. Элис был рядом всегда, сопровождал незримой тенью. И Эзвир в который раз благодарил мудрую природу за сложившееся положение вещей. Могущество первородных не знало бы границ и давно уже они, опьяневшие от власти и вседозволенности, поработили мир, разрушив его в приступах ярости и жажды крови до основания. Но подобная сила требовала противовеса, человека, который будет сдерживать своего господина, впитывать излишки его силы.       Отражение... Исключительно верное название для человека, без которого вампир не может даже одеться. Эзвир мог увидеть себя только на портретах, как и любой первородный, он не отражался ни в зеркалах, ни в любых других глянцевых поверхностях. Но даже видению самых искусных художников он не доверял так, как Элису. Тот никогда не льстил, не утаивал, говорил только то, что действительно видел. Порой Эзвир замечал, что слуга сбивается и перечисляет не внешние черты, а то, что сам видит в господине. Это согревало заледеневшую душу Эзвира. Вампиру казалось, что глупая влюблённость мальчишки пройдёт с годами. Но даже теперь, потерявший силы, отравленный и медленно умирающий, он с удивлением замечал в глубине голубых глаз Элиса прежний огонёк преданности и обожания. Человек научился их скрывать, надевать маску отчуждённости, но для Эзвира это не было преградой.       Иногда Эзвир думал, что хотел бы обладать даром чтения мыслей, как Элис. Может, тогда он наконец смог бы понять, что движет мальчишкой. Ведь при всём доверии, что вампир оказывал своему отражению, он всё равно не верил в искренность его чувств. Такой любви попросту не существует, и тем более на неё не способен какой-то человек.       — О чём задумались, ваша светлость? — голос Элиса вырвал Эзвира из размышлений.       Благо, что мысли первородных Элису всё же недоступны. Эзвир не хотел бы, чтобы тот знал о его терзаниях.       — Ты снова, — покачал головой Эзвир, но не закончил фразу.       Элис и так понял, что не понравилось лорду.       — Почему вы не хотите, чтобы я вас так называл? Вы мой господин, я клялся вам в верности.       — Я знаю, почему ты до сих пор со мной. Но это не то, ради чего тебе стоит оставаться рядом. У меня на глазах ты из испуганного ребенка превратился в достойного мужчину. Я не считаю тебя слугой и не хочу, чтобы ты смирился с этой ролью.       — Быть отражением первородного из рода Либрен — это предмет для гордости, а не смирения, ваша светлость.       Несмотря на то, что Эзвир был господином, он понял, что Элис поставил точку в разговоре и не желал больше ничего слышать. Эзвир принял его решение и перевёл тему.       — Я созвал Совет. Мне придётся принять предложение Коруса, если я не хочу превратиться в прах через пару месяцев.       — Но ведь всем известно, что это он отравил вас! — Элис сам испугался того, что повысил голос.       — Ничего не удалось доказать. А без доказательств обвинение первородного — это преступление. Не вздумай сказать нечто подобное за пределами моей спальни.       — Да, милорд, — Элис отвернулся, но Эзвир успел заметить поджавшиеся губы и вспыхнувший в глазах огонёк ненависти.       Он прикрыл глаза. Как бы мальчишка чего не натворил. Когда Эзвир вновь взглянул на Элиса, тот смотрел прямо на него, и на лице читалась такая решимость, словно он собрался прямо сейчас идти разбираться с первородным Корусом.       — Почему для вас предпочтительнее согласиться на предложение этого вампира, чем впустить меня в своё сердце?       Эзвир никак не ожидал такого вопроса. Он сделал шаг назад и, потеряв опору в виде плеча Элиса, неловко покачнулся. Но юноша не дал ему упасть, обняв со спины, вжался лицом куда-то в область лопаток.       — Разве я не доказал свою преданность? — зашептал он. — Вы сами сказали, что я для вас не слуга. Тогда кто? Почему вы хотите от меня избавиться?       Эзвир не решился оттолкнуть его, он был слишком слаб, чтобы продолжать бороться со своими желаниями.       — У нас не может быть будущего. Я надеялся, что за время службы ты поймешь это. Разочаруешься во мне.       — Я могу спасти вас! А вы не позволяете! Вы заставляете меня смотреть на ваши страдания день за днем. Представьте, каково мне знать, что могу помочь, но... — Элис судорожно вздохнул и Эзвир подумал, что он, наверное, плачет.       Вампир попытался осторожно выпутаться из объятий, но чужие пальцы только крепче сжались на ткани камзола. Тогда Эзвир накрыл его руки своими и осторожно погладил тонкие пальцы.       — Твой век короток. Ты человек. Люди не знают преданности и любви. Пусть не сейчас, пусть через десять или двадцать лет, ты разочаруешься в потраченной на меня жизни. Именно поэтому каждые пятьдесят лет я должен менять отражение. Так будет и с тобой.       — Нет! Я не покину вас! Вы ведь можете меня обратить!       — Отпусти меня, Элис. Всё решено. Сегодня я дам согласие на смешение крови с Корусом. А с тобой мы расстанемся, когда подойдет к концу срок твоей службы.       В тот момент Эзвир в очередной раз порадовался, что телепату недоступны мысли первородного. Решение ему далось непросто. С каким счастьем он связал бы свою жизнь с Элисом, если бы не верил в то, что говорил. Но в течение долгой жизни только в одном он убедился наверняка: время всё меняет. Стирает чувства, притупляет боль, ломает доверие, ничто не будет длиться вечно. Куда легче будет осознать, что навечно связан с тем, кого вовсе не сможешь полюбить, чем однажды проснуться с обожаемым, но охладевшим к тебе человеком.       Элис отступил, опустил голову, спрятав лицо за густой волнистой чёлкой. Эзвир знал, что сам виноват в сложившейся ситуации. Но теперь уже не было смысла жалеть о совершённом, главное поступить правильно в дальнейшем.       В сопровождении Элиса Эзвир добрался до главной гостиной. Помещение было просторным, кроме массивного дубового стола и расставленных вокруг него стульев, в комнате ничего не было. Стены, расписанные искусными фресками, создавали ощущение простора, тогда как окна, как и в остальных помещениях, были закрыты плотными шторами. Лорд занял место во главе стола для переговоров, Элис недвижимым изваянием застыл позади его кресла. Стражники встали у входов, все они были вампирами. Эзвир предпочитал не рисковать жизнями людей и не брать их на работу в замке.       Стоило только послать телепатический призыв, и на своих местах в клубах чёрного дыма стали появляться члены Совета. Вместе с самим Эзвиром первородных было всего пятеро. Последним напротив самого Эзвира воплотился лорд Корус.       — Добрый вечер, благородный Либрен.       — Тёмных ночей, благородный Корус, — отозвался уважительной фразой Эзвир. — Почему же я не вижу ваше отражение?       — В вашей свите есть телепат, я не намерен приводить в ваш дом того, кто знает обо мне всё.       — Разумно.       Из всех первородных только Корус и Либрен не были связаны древним ритуалом смешения крови. Они были сильны по отдельности, но из-за отсутствия связи уступали своим собратьям. Корус давно желал связать себя именно с лордом дома Либрен. Эзвир понимал его. Их объединённые силы превзошли бы все созданные ранее союзы. А Корус жаждал власти, желал подчинить себе сильных мира. Эзвир знал и отношение к ним остальных членов Совета. Либрен не представлял для них угрозы, он давно закрепил за собой славу гуманиста, деятеля искусства. Но Корус... И вот теперь он вынудил Эзвира согласиться на ритуал. Даже ради защиты мира лорд не отказался бы от своей жизни. Он успел от неё устать, но не перестал ценить то, чем одарило его мироздание. Он верил, что может ещё много предложить миру и, возможно, будучи связанным с ним, Корус не сможет действовать так, как того хочет.       — Благородные лорды знают цель нашего собрания. Не вижу смысла тянуть. Я согласен на ваше предложение, Корус.       Лорд в ответ широко улыбнулся.       — Я не сомневался. Тогда, — он поднялся, — формальности мы можем соблюсти уже сейчас.       Одним мимолётным движением он выхватил ритуальный кинжал. Лезвие из чистого серебра сверкнуло в приглушённом свете свечей.       Эзвир напряг все мышцы, сжал зубы, стараясь сохранить на лице невозмутимость, и с трудом поднялся.       — Я не позволю! — резкий, громкий крик заставил всех вздрогнуть.       Последующие события показались Эзвиру замедленными, тягучими. Он повернул голову в сторону Элиса, успел заметить простой кинжал в его руке, попытался перехватить, но всего доли мгновения не хватило. Элис полоснул лезвием по собственной шее, и багровая кровь тёмным водопадом хлынула из страшной раны. Юноша стал оседать, его пальцы разжались, выпавший клинок тихо звякнул о каменный пол. Эзвир подхватил Элиса, но тело подвело, и он упал вместе с ним, лишь замедлив и смягчив удар.       Запах крови, металлический, сладкий, затопил комнату, ударил Эзвиру в голову, мгновенно сметя все выстроенные им преграды. Тело отозвалось гулом ослабших мышц, послышался треск костей и тугой скрип плоти. Вампир принимал свой истинный облик. Это было больно, Эзвир корчился на полу, беззвучно крича. Организм был слишком слаб, не хватало ни массы, ни сил. Он застыл посреди трансформации, не понимая, что происходит, не осознавая.       Тихие хлопки возвестили о том, что члены Совета покинули зал, спасаясь от искушения человеческой крови.       — Ты, — над Эзвиром раздался громогласный голос, рычащий, скрежещущий, — всё это время скрывал носителя божественной крови, — Корус пнул его под рёбра, и Эзвир скатился с умирающего Элиса. — Собирался спрятать его от меня? Как благородно! Пожертвовать собой ради мальчишки. Ты даже не хотел использовать его для себя. Глупец! Теперь ты умрёшь, а я получу власть.       В своей истинной форме Корус внушал ужас: он был огромен, мышцы перекатывались тугими жгутами, под белой кожей проступали чёрные вены. Мощные крылья закрывали потолок, трепетали, напоенные силой. "Нет... Нет!" — билась единственная мысль. Эзвир не до конца осознавал, что говорит Корус, он ощущал только запах крови Элиса, видел лишь тёмное пятно, расползающееся вокруг его тела, не мог оторвать глаз от искажённого гримасой предсмертной агонии лица. И он не собирался так просто сдаваться и отпускать Элиса.       Мощный рывок, которого Корус никак не ожидал от ослабленного противника, и Эзвир припал к раскрытой ране на шее человека, сделал несколько жадных, глубоких глотков. Густая жидкость хлынула в иссушенное горло, прокатилась жгучим огнём, заставив содрогнуться от пьянящей живительной влаги.       — Ах ты мразь! — Корус легко отбросил Эзвира от тела юноши.       Вампир отлетел к стене. Удар его тела оставил в вековой каменной кладке вмятину. Эзвир затих, не шевелясь.       Корус отвернулся от него. Мальчишка был важнее, разобраться с противником можно будет позже, когда дело будет сделано. Корус наклонился к Элису, разодрал когтями его грудную клетку, обнажив совершавшее последние удары сердце. Потом точно так же распорол собственную кожу. Смешение крови тяжёлый ритуал, древний, как сами первородные. Не только кровь должна была стать единой для двоих, но сами сердца поменяют хозяев, связывая навечно.       Корус готов был совершить необходимое, занёс руку и был сметён мощным ударом набросившегося на него Эзвира.       Корус отскочил, поднимаясь на ноги, зарычал в бешенстве. Эзвир уже не напоминал ходячий труп. Он всё ещё выглядит ослабшим, в своей истинной форме оказался куда меньше самого Коруса, но глаза горели пламенем самой бездны.       — Ты, — прошипел Эзвир, — потерял право на жизнь.       Вампир бросился вперёд, когтистые крылья сложились, бросая его на противника. Когти крепче металла были нацелены Корусу в грудь, туда, где билось крупное чёрное сердце в раскрытой груди. Корус отмахнулся, нанося удар в лицо, и они сцепились. Крылья коконом закрыли дерущихся, костяные зубцы разрывали нежные перепонки. А под ними первородные раздирали друг друга, ослеплённые яростью. Они не выбирали, куда бить, терзая всё, до чего дотягивались. Это было сражение до смерти, каждый понимал, что любой удар может стать последним. В ход пошли клыки. Эзвир отбросил откушенное ухо противника, распахнул пасть и вцепился ему в лицо. Раздался глухой вой, Корус бил его ногами, словно горный лев, пытаясь отбросить от себя, но Эзвир лишь крепче сжимал челюсти, ощущая, как по ногам теплом прокатились вываливающиеся внутренности. Вампиры рухнули на пол. Корус в последний раз дёрнулся и замер. Эзвир, не разжимая челюстей, из последних сил поднял руку и выдернул сердце врага из его груди.       Всё тело Коруса содрогнулось в предсмертной агонии, и в следующее мгновение он рассыпался чёрным прахом. Эзвир рухнул на каменный пол, и облако посмертного пепла поднялось над ним.       Сознание ускользало, меркло, мыслей не было. Для Эзвира существовал лишь запах, преследовавший его с первой встречи с Элисом, ставший наваждением. Вампир пополз туда, где он был сильнее всего, как слепой котёнок, находящий мать по запаху молока. За ним тянулись внутренности, оставлявшие чернильный след отравленной крови.       Вырвать собственное сердце оказалось легко, оно уже не ощущалось чем-то важным, одним органом меньше... Вложить его под рёбра Элиса, последним порывом маленькое красное сердце человека поместить в огромную дыру в собственной груди, ощерившейся осколками костей, как пасть хищника белоснежными клыками.       Когда Эзвир упал, тело уже перестраивалось, возвращая себе прежние черты, ломалось и корчилось.

***

      Луч солнца скользнул по щеке, нашёл прикрытые веки и заиграл на тёмных, затрепетавших ресницах.       Эзвир отвернулся и недовольно застонал, мгновение лежал, всё ещё не понимая, кто он и где находится. И тут же подскочил, поражённый ощущением ласкового тепла на коже. Он прикрыл глаза рукой, привыкая к слепящему свету, и недоверчиво осмотрел комнату. Шторы были раздвинуты, и утреннее солнце заливало комнату. Эзвир никогда не думал, что его спальня может быть такой светлой, даже сияющей. Он словно впервые видел её: дубовые резные панели, игравшие красноватыми бликами, развешенные по стенам картины, на которых теперь прекрасно были различимы мельчайшие мазки.       — Какого... — поражённо прошептал Эзвир, всё ещё не понимая, что происходит.       Кожа не шипела, не дымилась и вообще никак не реагировала на прямые солнечные лучи. Да и глаза тоже не спешили выгореть, когда он осторожно посмотрел в сторону окна. В теле ощущались лёгкость и сила. Такого лорд не испытывал уже давно, хотелось выбежать на улицу прямо в нижних панталонах и нестись по лесам собственных владений, упиваясь скоростью и утренней свежестью. Быстрый осмотр собственного тела показал, что кожа приобрела здоровый оттенок, теперь просто бледный, а не серый, мышцы все ещё не вернулись к былой крепости, для этого стоило бы плотно поесть, но руки уже не напоминали обтянутые пергаментом кости. Узнать бы, как он выглядит со стороны, но Элиса что-то не видно. При воспоминании о нём, впечатления от увиденного впервые за долгую жизнь солнечного света, отступили и померкли. Перед глазами стояла картина распростёртого на каменных плитах, развороченного тонкого тела, окружённого, словно магическим ореолом, тёмной кровью. Нет, Эзвир не допускал мысли, что Элис умер, ведь тогда ему самому не было бы так невероятно хорошо этим утром. Но где мальчишка был сейчас, крайне хотелось узнать.       Эзвир накинул шёлковый халат, не потрудившись тем, чтобы его завязать. Теперь скрывать своё тело не было смысла, а до болезни он и не беспокоился по поводу каких-либо приличий, находясь на своей территории. За дверью обнаружились стражники, ничем не выдав своего удивления при виде хозяина, они почтительно склонили головы.       — Где моё отражение?       — Господин Элис покинул ваши покои полчаса назад, чтобы распорядиться о завтраке, — уверенно ответил один из стражников.       Эзвир не думал долго, где искать Элиса.       Юноша обнаружился за столом, перед ним стояли блюда с завтраком, но Эзвир успел заметить, что Элис к ним даже не притронулся. Больше его поразил цвет его волос, словно выцветший, потемневший и отливавший теперь серебром.       — Доброе утро! — бодро поздоровался Эзвир.       Элис вскинул голову, но удивление скрыть не успел. Он так и не привык к беззвучному появлению господина.       — Вы хорошо выглядите, ваша светлость.       Эзвир хмыкнул, требовать от него более распространенного ответа не хотелось.       — Ты тоже, учитывая, каким я тебя видел в последний раз.       Эзвир махнул рукой слуге, прислуживавшему за столом, и тот скрылся. Лорд подошёл к Элису, встал за спинкой его стула и положил руки ему на плечи.       Оба молчали. Поговорить нужно было о многом, но начинать почему-то не хотелось. Эзвир стоял, перебирая в пальцах серебристые локоны Элиса. Вернулся слуга, принеся кубок и хрустальный графин с тёмной бордовой жидкостью, налил полный бокал и протянул лорду. Дождавшись ответного кивка, слуга покинул гостиную.       Эзвир сделал большой глоток и удовлетворённо зажмурился, горьковатая жидкость обволокла горло, на губах остался металлический привкус. Тепло разлилось по телу, и Эзвир, не удержавшись, жадно осушил кубок наполовину.       — Почему ты не ешь? — спросил он.       — Не могу, — глухо отозвался Элис. — Выворачивает от всего, что я пытался попробовать.       Эзвир замер, это было ему знакомо, и от возникшей догадки по позвоночнику прокатилась волна холода.       — Тогда, — он покачал в руке бокал, наблюдая, как по стенкам прокатывается маслянистая жидкость, — попробуй, — он протянул кубок Элису.       — Что? — поражённо спросил юноша и отшатнулся. — Нет!       — Тебе же нужно питаться. А раз я теперь не боюсь света, видимо, благодаря связи с тобой, то от меня тебе достались вампирские особенности.       — Ни за что! — воскликнул он. — Я не буду пить человеческую кровь!       — К чему эти глупые принципы теперь? Нужно было думать до того, как ты перерезал себе горло на собрании, — Эзвир не смог скрыть жёсткости и злости.       Мысли о поступке Элиса вызывали в нем приступы ярости, которые контролировать было не так просто.       — Я, — Элис сжался и опустил глаза. — Я хотел вам помочь.       — Ты помог, — вкрадчиво ответил Эзвир. — А теперь я помогу тебе.       Он сделал большой глоток, Элис следил за ним, широко распахнув глаза. Эзвир сжал волосы у него на затылке, потянул назад, заставив его откинуть голову. Элис слабо дёрнулся, пытаясь вырваться, но силы явно были не равны.       Эзвир резко наклонился, прижимаясь губами к его губам, делясь кровью, и держал, пока Элис не проглотил всё до капли. Хватка ослабла, и Эзвир провёл по мягким губам языком, упиваясь вкусом, погладил его зубы и толкнулся глубже. Элис простонал что-то невнятное, но Эзвир не собирался его отпускать. Он целовал его медленно, нежно оглаживая нёбо и мягкий влажный язык. Тот дёрнулся в ответ, коснулся нерешительно, и Эзвир сорвался. Он прижал к себе Элиса, впиваясь в губы уже настоящим требовательным поцелуем. Мальчишка обхватил его руками за талию, сам прижимаясь всем телом. Эзвир оказался у него между ног, наклоняться было неудобно, и он вздёрнул Элиса на ноги одним резким движением.       Он так давно этого хотел, но раньше коснуться юноши казалось чем-то кощунственным, настоящим богохульством, теперь же больше не было никаких ограничений. Эзвир пробрался руками под его простую рубашку, не разрывая поцелуя, сжал бока, огладил пальцами рёбра, коснулся мгновенно затвердевших сосков.       Он оторвался от губ Элиса и упёрся лбом ему в грудь, по телу проходила дрожь нетерпения, его трясло, как в лихорадке. Элис дышал тяжело, хрипло. Он положил руку на голову лорда, нерешительно погладил.       — Останови меня, — прошептал Эзвир.       — Зачем? — так же тихо ответил Элис. — Я добивался этого столько лет.       Эзвир поднял голову, Элис сдержал вздох ужаса, глаза лорда полыхали адским пламенем, но осознавать, что именно он был тому причиной, было невероятно сладко. Всё внутри сжималось от предвкушения, в животе разлилось болезненное томление.       Эзвир был прекрасен, распахнутый халат не скрывал резные мышцы торса и живота. Элис прикоснулся к его груди, провёл пальцами по ключичной впадине вниз к животу, обвёл пупок, стал спускаться ниже, куда убегала тёмная волосяная дорожка. Эзвир перехватил его руку, сжал до боли тонкие пальцы.       — Что тебя останавливает? — с горечью спросил Элис, вырвался и отошёл, глядя на господина то ли с разочарованием, то ли с осуждением. — Или тебе противна сама мысль, что это я? Что именно я, ничтожный человек, теперь связан с тобой навечно? — его голос сорвался. — Тогда не надо было меня спасать! Ты бы нашел выход, нашел более подходящую кандидатуру! Жестоко и эгоистично было спасать меня, если ты не хочешь видеть меня рядом!       Элис дёрнулся, порываясь сбежать, но был перехвачен на полпути к двери.       — Не говори глупости, — прошептал Эзвир ему на ухо. От его глубокого вкрадчивого голоса Элис содрогнулся и обмяк. — Я не смог бы найти никого тебе на замену. Ты и только ты достоин этого дара. Я рад, что подарил тебе вечную жизнь, что мне не придётся видеть, как ты стареешь, — он сглотнул, — переживать твою смерть. Но ты уверен? Я всё ещё могу тебя отпустить. Это будет непросто, но мы что-нибудь придумаем.       — Это ты дурак!       Элис толкнул Эзвира назад, и тот покорно сделал несколько шагов, упёршись спиной в стол. Элис не дал ему опомниться, припал к его губам в поцелуе, жадно терзая и прикусывая. Он смело опустил руку ниже и сжал крепко стоящий член господина. Лучшего доказательства желания Эзвира нельзя было и представить.       Элис мечтал об этом с того момента, когда впервые осознал, что привязанность к благородному лорду, спасшему его, давшему шанс на новую достойную жизнь, переросла в чувства. Элису сложно было их осознать. Его никто никогда не любил, да и сам он не знал, каково это: дышать другим, жить ради его взгляда или доброго слова. Он не выносил свою роль отражения — быть всегда рядом, прикасаться, иметь право говорить откровенно именно то, что думаешь. Но Элис всегда ощущал ту непроницаемую стену, что возводил между ними Эзвир. Он не мог понять, действительно ли дорог ему, насколько, есть ли шанс на что-то большее, но не сдавался, продолжал скрестись в запертую дверь, как верный брошенный пес. Болезнь Эзвира стала для Элиса ударом. О том, что Элис носитель божественной крови, потомок существа, некогда создавшего первородных, Эзвир рассказал ему уже после того, как сделал своим Отражением. Он запретил когда-либо упоминать об этом или сообщать кому-либо. Элис знал, что Эзвир хочет защитить его, подарить спокойную жизнь и право выбирать, с кем быть и что делать. Но это были лишь слова. Когда Элис сказал, что решил, кому подарить свою силу, Эзвир холодно отверг его, не стал слушать и запретил заговаривать об этом вновь.       И вот теперь стена, разделявшая их, так кропотливо выстроенная Эзвиром, рухнула, рассыпалась благодаря ему, Элису. И если бы ему пришлось снова пожертвовать ради этого жизнью, Элис, не задумываясь, перерезал бы себе горло. Надо было сделать это раньше, но смелости не хватало.       Секс с Эзвиром был не таким, как Элис представлял. Но он всегда думал, что они сойдутся, как принято у благородных. После долгого периода ухаживаний и официального союза. У них будет нежная и романтичная брачная ночь, и Эзвир будет терпеливым, ласкать медленно и чувственно.       В реальности всё оказалось ярче. Это была страсть, пропитанная годами ожидания. Именно тогда, когда Эзвир, подхватив его, опустил спиной на столешницу, Элис поверил окончательно, что лорд хотел этого уже давно и сдерживал себя. Он был нетерпелив, резок, моментами даже жесток. Но Элис был в восторге, тело горело, словно в адском пламени, от каждого прикосновения, от жадных, голодных поцелуев-укусов.       Элис сам нетерпеливо дёрнул Эзвира на себя, заставляя поторопиться. Лорд не заставил его ждать, ворвался, словно неумолимый ураган. Элис был рад, что получил умения вампира, он не чувствовал той боли, что должен был ощутить человек, а регенерация была мгновенной. И у него была сила, он мог прижать Эзвира к себе и не позволять отстраниться, мог задать тот темп, что нужен был именно ему. Их секс походил на схватку уважающих и обожающих друг друга противников. Врагов до такой степени знающих друг друга, что ненависть стала любовью.       Оргазм, поднявшийся из самого нутра и накрывший их одновременно штормовой волной, оставил их, тяжело дышащих, в беспомощном, абсолютно раздавленном состоянии. В голове было пусто и думать не хотелось, говорить нечего, так как всё и так было ясно между ними.       Эзвир опустился на мягкий ковёр и растянулся во весь рост, раскинув руки. На губах его играла улыбка, безмятежная и немного растерянная. Элис сполз со стола и растёкся рядом, тело едва подчинялось, словно из него выдернули все кости и оставили так в горячей ванне. По разгорячённой коже, соприкасавшейся с холодным воздухом, бегали мурашки.       — И зачем я так долго отказывался от тебя? — спросил Эзвир со смехом.       — Слишком много думал?       — Ты не первый, кто мне это говорит, — Эзвир повернулся на бок и проследил пальцем впадинку на животе Элиса. — К счастью, теперь мне не придется заниматься таким непростым делом одному.       — Я разделю с тобой вечность, полную печалей и бед, подарю тебе свет во тьме и кров одинокой ночью, — прошептал Элис. — Моя жизнь — твоя, и я откажусь от неё лишь с твоего позволения.       Элис мечтал произнести ритуальную фразу перед всем благородным двором, чтобы Эзвир гордился им и не постыдился взять в мужья перед всем миром. Но теперь всё это казалось лишь бессмысленной мишурой.       — Твоя жизнь — единственная моя драгоценность, Элис. И это никогда не изменится. Я лишь жалею, — Эзвир погладил его губы большим пальцем, взглянул в широко распахнутые голубые глаза и сжал в ладони тусклый локон волос, — о твоих прекрасных золотых волосах. До сегодняшнего дня я ни разу за всю свою жизнь не видел солнца, и мне казалось, что оно должно быть таким же прекрасным, как ты.       — Теперь ты разочарован? — Элис прикрыл глаза и попытался отвернуться.       — Чем? Глупый... — нежно прошептал Эзвир. — Ты по-прежнему самое прекрасное, что я видел, и никакому солнцу с тобой не сравниться. И у меня есть целая вечность, чтобы доказать тебе это.