Хуже

В дверь тихонько постучали. Туу-туу-тук. Мы оба повернули головы: я быстро, а он вообще не в ту сторону. — Потом, пожалуйста! , — сказал я, как мне думается, достаточно громко. «Потом» не случилось — Лина уже всунула гладко зализанную голову в дверную щелку. — Уборка? — раздался робкий голосок. — Я же сказал — потом! , — громче, чем требовалось отозвался я. Она испуганно дернула плечом, продолжая на меня таращиться. Черт дери, возьми себя в руки. Я кисло улыбнулся. — Все в порядке, просто уборку можно сделать позже. Она кинула взгляд на диван. — Мистеру плохо? — Все в порядке, — повторил я, — Мы просто хотим отдохнуть. Она пару секунд недоверчиво пялилась на диван и на уставившегося в одну точку «мистера» без штанов, после чего деликатно закрыла дверь. Ебаные горничные — в их привычках разнюхивать все с таким видом, будто ты сам им должен был рассказать о всех грехах твоей чертовой прабабки. — Вставай! — толкнул я Лиама в плечо. Тот едва ли понимал, чего я от него хочу — светлые обычно глаза сейчас казались стеклянными, рот был тяжело приоткрыт; он напоминал ребенка, подхватившего грипп — с испариной на лбу и хриплым дыханием. — Вставай! Вставай же, мать твою! — я сильно дернул его за руку. Он подался вперед, легко, как тряпичная кукла, но стоило руку отпустить — тотчас мягко упал на диван. — Ма? — бормотнул он, закрывая лицо руками. — Какая нахрен ма, — я сел рядом, чуть пододвинув его ногу, — Видела бы тебя сейчас ма — прибила бы. Всю ночь тебя не было, херли ты ко мне приперся сейчас. — Ноэл? Ноэл, это ты? — Я. Это я. Он глубоко выдохнул и вроде как стал занимать меньше места — плечи осунулись, тело сжалось в комок. — Мне хуево, — простонал он негромко. — Вижу, — отозвался я. Я все смотрел на картину в дальнем углу комнаты. Кто ее купил? Я не покупал. Три белых цветка в короткой пузатой вазе. Мне все казалось, что есть в картинке что-то неправильное. Цветам там не место. Лиам бормотал бухту сам себе, задавая один и тот же вопрос, потом, видимо, решился. — Ноэл. А где…где Пэтси? Ваза неглубокая, вот в чем причина. — Дома, наверное. У себя дома, — я встал, — Мы сегодня выступаем, помнишь ты об этом? Он кивнул, смешно сморщившись. — Приведи себя в порядок. — Я…Я бы позвонить хотел, — он чуть приподнялся. — Кому? — Пэтси. — На кой? Она уж точно тебя слышать не хочет. — С чего ты взял? — в голосе его скользнул испуг; меня охватила непонятная самому злоба. — С чего я взял, Лиам? С чего я факен взял? С того, наверное, что она выкинула все твои шмотки из дому и обозвала тебя лживым мудаком. С того, что ты трахал все, что движется, сделал ребенка другой бабенке, а теперь хлопаешь глазами и не понимаешь, почему? С того, что даже сейчас, в этот самый момент ты вусмерть накиданный, и говорить с ней не сможешь все равно. Ты даже сейчас объебанный, понимаешь ты это или нет? Лиам закрыл глаза — лицо его было бледным, сухим и совершенно больным. — Она же мне нужна. — А ты ей нет, — я кинул в него джинсами, — Натягивай штаны, нам скоро выезжать. — Но я объясню, что это все хуйня… — Не хуйня. Смирись. Ты срал там, где ел, Лиам. Никто в такое говнище возвращаться не захочет. — Но я ее… — Это факен не любовь, — прервал я его; слушать было противно, — Уж поверь мне — тот, кто любит, не поступает так, как ты. Лиам долго молчал, глаза не открывал. Я подумал, что он отрубился, и только собрался его растрясти, как он заговорил вновь. — Я хочу позвонить. — Некуда звонить, — злился я, — Все кончено, понимаешь ты, мудень? Пэтси… — Не Пэтси, — голос треснул как головня в камине, — Ма. Я хочу позвонить ма. У меня мягко сжалось в желудке. — Не надо ее расстраивать, Лиам, — медленно сказал я, — Ты же знаешь, как ма переживает все твои эти…штуки. — Может Полу тогда? — спросил он. — А что Пол? — спросил я. Он открыл глаза. В них не было ничего. — Кому мне тогда позвонить? *** В тот день он выступал в гребанном открытом космосе. Прямо за кулисами окончательно отправил свой умишко в трип по планетам — я даже не знаю, чего именно он еще наглотался. Неделю его крутило, потом отпустило. Наверное. А я все думал о том, что сказал ему — долго еще, много-много дней спустя. «Если любишь, то так не поступаешь» — вот что я тогда сказал. А поступаешь ведь намного-намного хуже.