На счёт "три"

      Шаг в сторону.       Раз, два, три.       Из граммофона льётся, лаская слух, тихая музыка. Геллерт цепким взглядом изучает вдохновенное лицо Куинни, которая напевает мелодию себе под нос. Она прекрасно двигается, у неё есть чувство ритма. Есть удивительные способности и, что самое главное, преданность вкупе с искренностью. Такие качества очень ценны.       Шаг назад.       Раз, два, три.       Куинни, чувствуя на себе взгляд Геллерта, открывает прежде закрытые глаза. На его губах играет неопределённая улыбка, горячая рука опускается на талию. Куинни не сопротивляется, наоборот — льнёт к нему, кокетливо хихикая. Его дыхание щекочет ей ухо, и что-то внутри натягивается, словно струна.       Шаг в сторону.       Раз, два, три.       От Куинни пахнет новыми духами, которые он ей подарил, свежей одеждой и слегка вспотевшей кожей. Её тело подвижно, а в глазах сияет огонёк. Этой женщине совсем не идут слёзы. Геллерт в течение долгих месяцев протягивал платочек и большими пальцами стирал солёные реки с щёк. Потому что ей было страшно смотреть на нескончаемые зелёные вспышки и слышать грузный стук упавших тел.       Шаг вперёд.       Раз, два, три.       Она не может читать его мысли — Геллерт мастерски владеет окклюменцией. Куинни это пугает, когда он неподвижно сидит в кресле, о чём-то размышляя, и восхищает, когда он выступает на собраниях. От него веет силой, его шёпот заставляет дыхание сбиваться. Куинни знает его чуть ближе, чем все остальные.       Шаг в сторону.       Раз, два, три.       Скоро их мир изменится — об этом говорят жужжание танков и поднятые вверх палочки. Во имя общего блага нужно уничтожить всё, что связывает мир с прошлым, и позволить ему вздохнуть полной грудью, возродившись, как феникс, из собственного пепла. У них столько планов, столько дел впереди. Геллерт расправит огненные крылья войны, а потом Куинни нежными руками залечит ожоги. Ему и земле.       Шаг назад.       Раз, два, три.       Она вошла в синее пламя не ради себя. Она это сделала ради женщин, которые любили маглов, ради Якоба, Тины и Ньюта. Сейчас Куинни переступает через себя, ломает хребет гордости и делает всё возможное, чтобы защитить близких. Они мешают Геллерту. Им слишком много известно, им слишком часто везёт. А Куинни — единственная, кто может хоть немного отвлечь Гриндевальда от них.       Четвертной поворот.       Раз, два, три.       Куинни ласково улыбается и боится, что когда-нибудь улыбка разобьётся, и в её осколках Геллерт увидит все истинные мотивы Голдштейн. Увидит всю боль и весь страх. Когда-нибудь слёзы превратятся в яд, сожгут её щёки, и в кровавых бороздах Геллерт увидит всё отвращение и восторг, которое она испытывает к нему.       Стоп.       Синее пламя поглотило бы её, не люби она Якоба сильнее себя. Не люби она Тину и Ньюта до боли в груди. Туда, в центр, к сильнейшему и опаснейшему магу, её подтолкнуло желание спасти близких и чувство справедливости. Наверное, только поэтому она не сгорела заживо — потому что любовь сильнее любой тёмной магии. Куинни мечтала о замужестве, о большом доме у гор, где она будет жить с детьми и мужем, сестрой, ставшей миссис Скамандер, и со многими-многими волшебными существами. Она мечтала о печеньях в виде гиппогрифов и формочках для кексов в виде нюхлей.       Наклон, выгнутая назад спина.       Вздох.       Но вместо этого Куинни в маленькой берлинской квартирке, когда мир на пороге войны, кружится в вальсе с Геллертом Гриндевальдом, который поцелуем опаляет ей губы.       И Куинни не сопротивляется совсем не потому, что боится сказать ему «нет».