people are better than technology

I feel lost in time, I think if I live for forever this feeling will never die.

Celldweller — Lost In Time

Вид с крыши как всегда разочаровывает. Юнги стоит у высокого парапета, облокотившись на него локтями, и пристально наблюдает, как в сигаретном дыме растворяется паршивая реальность его времени. Ему душно здесь. Здесь, посреди высокотехнологичного Сеула, он не может нормально дышать: огни ночного города настолько яркие и навязчивые, что иногда вызывают неконтролируемые приступы панических атак. Неон слепит. Переливающаяся всеми цветами радуги реклама вызывают отвращение, а объёмные двигающиеся голограммы, зазывающие купить очередную бесполезную вещь из разряда «всё сделают за вас» больше не вызывают такого восхищения, как в первый раз. Юнги думает, что его поколение проёбано. Юнги думает, что он единственный, кто ещё может обходиться без повара-андроида или умного унитаза, вытирающего задницу своему хозяину. Думает, что единственный, кто не пускает слюни на новую летающую тачку или уродливый кибер-имплант, способный вывести человека на новый уровень. Он, стоящий посреди огромного бардака, созданного богомерзкой властвующей мегакорпорацией, лучше отсосёт сам себе, чем превратится в не имеющего ни собственного мнения, ни уважения к себе безвольного овоща. Юнги самый обычный парень, каких, наверное, уже почти не осталось. Возможно, не такой обычный, как привык о себе думать, но вряд ли чем-то отличается от предшественников, живущих лет тридцать назад, когда такая вещь, как секс-робот, была всего лишь уродливой силиконовой куклой с Алиэкспресса. Он скучает по тому времени. Скучает, хоть и совсем его не застал. Ему двадцать один год, он затворник, не выходивший из дома лет пять уже, и чертовски сильно ненавидит технический прогресс, пустивший человечество на путь зависимости от искусственного интеллекта. Юнги, впрочем, тоже немного зависим, но лишь по воле обстоятельств, когда становится невыносимо продолжать существовать. В обычное же время он смотрит много старых фильмов и сериалов, о которых давно забыли, слушает музыку, которая отличается разнообразием от тёмного и мрачного электронного пердежа, звучащего из каждого динамика мелких и не очень забегаловок, и очень любит читать мангу, которой завален весь последний этаж. Раньше было лучше: Юнги в этом уверен. Раньше, когда по улицам передвигались не толпы мясных котлет без души с начинкой из стали, совсем не спешащие по домам, а самые настоящие люди без вредных примесей, мир выглядел намного красочнее и живее: сейчас же из-за небоскрёбов, скребущих туманную небесную гладь, даже не видно восхода и заката солнца. А так бы хотелось. Так бы хотелось, стоя посреди единственного клочка земли, оставшегося от прежней нормальной жизни, смотреть в небо и видеть там хоть и скудную, но россыпь мёртвых звёзд. Сейчас не видно ничего. Ничего, кроме навязчивой рекламы и ядовитого неона зданий, окруживших старый дом Юнги, доставшийся ему от деда. Он единственный, кто всё ещё живёт здесь. Единственный на тринадцати холодных без чужого присутствия этажах в крупных трещинах, которые уже не заделать. Юнги знает, что здание аварийное. Он знает, что опасно в нём жить, но при одной мысли, что придётся переселяться в умную квартиру, Юнги становится мерзко просто до невозможного. Он не дитя прогресса. Он не следует тенденциям нового мира. Он очарован прошлым и не чувствует себя посреди потерянного общества в безопасности. Безликие девушки с выбритыми висками, на которых красуются трендовые импланты, точно такие же мужчины, на которых маски со светящимися кислотой глазами, медленно снуют меж беспилотных машин в колючий дождь и держатся за роботизированные руки — подобное зрелище вызывает у Юнги панику, сравнимую разве что с первым походом к роботу-дантисту, который снился в липких от пота кошмарах. Он просто потерялся во времени. Он просто не понимает, как человечество докатилось до того, что культовый фильм Blade Runner стал повседневной реальностью через семьдесят лет. Возможно, всё к тому и вело. Возможно, у кого-то из вышестоящих довольно скудная фантазия и совсем нет совести, но вот он — две тысячи пятидесятый год. Год, когда киберпанк из книг и фильмов калькой наложился на реальный мир. Юнги застрял здесь. Застрял на крыше старой облупленной тринадцатиэтажки посреди научного антиутопического рая. Посреди непроглядного леса из безвкусных небоскрёбов и ядовитых огней. Человек не того времени. Старьёвщик, который в двадцать один чувствует себя на все шестьдесят. У Юнги нет модных имплантов, уродующих тело. У Юнги нет наручного телефона, с которым люди за пределами его зоны комфорта выглядят идиотами. У Юнги нет летающей машины, служанки-андроида, умного искусственного интеллекта, который с удовольствием вычислит, когда ему удобнее всего посрать и кого-нибудь трахнуть, чтобы не сойти с ума от спермотоксикоза. У него нет ничего от нового мира, кроме собственной вселенной в давно забытой всеми VR-игре. Игре, в которой он может чувствовать себя настоящим. В игре, где он создал более подходящую для себя реальность, отстроив её по фотографиям старых дней, на которых люди спешили домой с работы к своим любимым, чтобы поцеловать их и ощутить тепло не испорченного технологиями родного тела. Юнги, на самом деле, холодно. Он стоит под дождём в одном длинном чёрном свитшоте, доходящем до середины бедра, через каждые тридцать секунд возвращая на плечо с вытатуированным куском далёкого космоса съехавшую ткань, переминается с босой ноги на ногу и убирает падающую на глаза чёлку в сторону, отплёвываясь от ледяных капель. Возможно, он заболеет на следующий день, но сегодня ему совершенно нечем заняться, кроме как созерцать руины старого мира, на которых выросла не поддающаяся контролю смертельная плесень. Она забивает Юнги вены и перекрывает артерии, но он упорно смотрит в неё дальше, надеясь когда-нибудь сжечь дотла. К сожалению, он не умеет пускать из глаз лазеры, а если бы и была возможность, всё равно отказался бы, поэтому просто стоит на голом бетоне и упорно затягивается уже давно потухшей мокрой сигаретой, ожидая любого техника, которого пришлёт заебавшее до самой души управляющее агентство, предлагающее продать им землю раз в несколько дней. Сегодня у Юнги вышел из строя старый Wi-Fi роутер, которых уже не производят даже. Сегодня Юнги во всей красе ощутил полную зависимость от интернета, ведь без него он как без рук: совершает покупки, заказывает еду, оплачивает счета и живёт Юнги только через интернет. Живёт жизнью, которой никогда не будет в реальном мире, ведь он напрочь сошёл с ума. Поехал крышей и даже не собирается останавливаться на достигнутом, пророча человечеству бессмертие полным переходом на синтетические тела. Юнги всё это не нужно. Юнги не хочет жить вечность, как не хочет связывать себя с другими людьми. Он не социофоб. Он просто ярый ретрогад или даже ретродрочер, который терпеть не может весь этот идущий в один конец прогресс. Он не видит себя посреди него. Он не видит себя с безликой девушкой, уставшей от того, что её заменяют андроидом без души, как не видит себя с девушкой вообще. Юнги не хочет оставлять после себя потомство, которое с головой утонет в опостылевших технологиях. Юнги не хочет связывать себя с миром хоть чем-то, поэтому идеальный тип всегда ждёт его в старой VR-игре. И сейчас его отсутствие ощущается наиболее остро: никто не скажет Юнги перестать стоять под дождём и зайти в дом. Он скучает очень. Скучает по идеальной жизни внутри виртуальной реальности, даже если знает, что она — мираж посреди бесконечной ночной пустыни. Пусть так. Он готов обманывать себя ещё несколько лет, прежде чем умрёт от обезвоживания через месяц после того, как банально в один момент забудет поесть, полностью погрузившись в сладкую ложь. Ложь, которая стала дороже всего: дороже жизни и глупых мечтаний о дне, когда он сможет вдохнуть полной грудью, выбравшись за пределы четырёх стен. Там у него — в VR, — наверное, семья. Там парень с глазами цвета грозового неба: густыми, глубокими, совсем ничего не осознающими. Там дом на берегу чистейшего озера, чёрный мурчащий кот на коленях и глупые комедии на выходных с ведёрком попкорна. Там парк, утопающий в зелёной листве, легкий свежий ветер и скамейка под горящим фонарём. Там всё то, чего Юнги не хватает. Там всё то, что он хочет, но одновременно — совершенно ничего. Но и это «ничего» он хранит бережно под сотней замков, ведь только так всё ещё может чувствовать себя настоящим и живым. Чувствовать себя нужным кому-то, даже если это виртуальный парень с глазами цвета грозового неба и ласковый чёрный кот. Сейчас Юнги никто не ждёт из-за отсутствия интернета, а сам он ждёт запоздавшего техника, чтобы побыстрее войти в привычный для себя мир. За пределами своей реальности Юнги всего лишь маленький, тощий продрогший ребёнок, которого родили совершенно не к месту и времени, а там здоровый во всех отношениях успешный человек, владеющий собственной звукозаписывающей компанией. Там он создаёт что-то ценное, рассылает это по всемирной сети и не получает совершенно никакого отклика, но всё равно счастлив от одной мысли, что хоть кто-то может услышать его чувства, прочитать его мысли, пропустить через себя то, каким был мир давно ушедшей эпохи. Жаль, что не существует машины времени. Жаль, что он не может вернуться хотя бы на тридцать лет назад, стать богатым и заплатить наёмному киллеру, чтобы он вычеркнул из анналов истории тех, кто превратил Сеул в мрачное чудовище из роботов, железа и стекла. Дождь давно превратился в ливень, а Юнги давно перестал пытаться затянуться промокшей сигаретой. Он пропускает по всему телу крупную дрожь, убирает надоевшую чёрную челку назад и смотрит в небо, щурясь от ледяных капель по лицу, пытаясь разглядеть хотя бы маленький кусок поблёкшей луны. Не видно, к сожалению, совсем ничего, кроме пролетающего мимо дрона с рекламой набивших оскомину робо-горничных, поэтому Юнги бросает сигарету в пепельницу и медленно шлёпает в сторону квартиры. Захлопывая за собой дверь, он отрезает от себя осточертевший грязный Сеул и окунается в самый настоящий ретро-рай мрачных тонов: здесь есть всё, начиная от старого жидкокристаллического телевизора, на котором он смотрит свои любимые нетфликсовские сериалы, заканчивая топовым на момент две тысячи двадцатого года ПК, на котором играет в такие ламповые игры, как TES V: Skyrim или Ведьмак. И хоть ему принадлежит весь многоквартирный дом, он всё равно забрался на самый верх и использует под жилое некогда складское помещение, обустроив по довольно специфическому готическому вкусу. Юнги живёт скромно: покупает лишь то, что действительно нужно и важно, но не смог отказать себе в огромной двуспальной кровати, на которой чувствует себя настоящим королём, хоть и спит обычно на самом краю, свернувшись маленьким комком. Вот и сейчас он ощущает самое настоящее блаженство, падая на мягкий матрас, заправленный чёрным постельным бельём. Прикрыв глаза, он ощущает, как капли потеплевшего дождя, скатываясь с волос и длинных серьг, пропитывают убежище от всего, но сегодня он совсем не против. Сегодня ему скучно. Сегодня он чувствует апатию. Сегодня один из тех дней, когда так грустно, что хочется умереть, но греет душу одна лишь мысль о том, что совсем скоро он снова сможет жить так, как хочет, забыв об удушающем мире за дверью. Говоря откровенно, он мог бы без проблем подключиться к бесплатному спутниковому интернету, но тогда утонет в ненужной рекламе и сойдёт с ума без фильтра, которого у него нет и никогда не будет. Он не поддастся. Он не купится на чужие уловки. Он не станет таким, как все другие за пределами зоны комфорта. Он, Мин Юнги, — двадцатиоднолетний затворник, родившийся совсем не к месту и времени, отрицает любые технологии, созданные после его рождения. Времени, к слову, много. Полночь перетекает в ночь, а ночью начинается самое адское время: приходится наглухо занавешивать шторы, чтобы не видеть рекламный парад, проходящий через весь город. Страшнее всего в моменты, когда в дом через окно или в открытую дверь заходит голограмма девушки из борделя неподалёку: она до того настырная, что не глушится практически ничем, пока её время на безмолвные зазывания не подходит к концу. Юнги ненавидит всё это. Ненавидит, когда навязывают насильно, лишая возможности отказаться. Ненавидит, когда вмешиваются в его личное пространство, отравляя бесценное гадкими мусорными технологиями. Ненавидит тех, кто их создал, но больше всего, пожалуй, ненавидит себя самого: за то, что получился именно таким и никаким более. За то, что сидит на ржавой цепи в своей большой конуре и воет на железную луну, пытаясь укусить, но каждый раз ломая зубы. Индивидуальность — хорошо, но не тогда, когда из-за неё ограничиваешь себя во многом, пусть и наивно считаешь, что в этом нет никаких проблем. Сейчас одна есть. Сейчас Юнги замер на постели в ожидании и снова проваливается в слишком пагубные мысли, не в силах задушить их и выбросить с крыши. Жить ему, честно говоря, совсем надоело. Никаких целей, никаких амбиций, никаких дорогих связей — самый настоящей тлен. Самобичевание и отвага. Хочется вырыть могилу на краю реальности через призму виртуальных очков, но остаётся крутить в голове большие шестерни и надеяться, что когда-нибудь они сорвутся с пазов. Дверной звонок оживает внезапно, когда сон почти захватывает контроль над тощим телом. Юнги размашисто потягивается, хрустит костями, кривится от ощущения влажной одежды на коже и потирает глаза с чёрными пугающими синяками, шлёпая босыми ступнями по старому паркету: размеренный фон успокаивает разбушевавшееся душевное море. Подойдя к двери, он не ожидает совершенно ничего, кроме обычного ремонтного робота, которого в любом другом случае спустил бы с лестницы, но сейчас перед ним предстаёт нечто удивительное даже для технологий этого времени: идеальный андроид, как две капли похожий на живого человека. — Это здесь сломался допотопный роутер? — спрашивает андроид таким глубоким бархатным голосом, что Юнги неосознанно вздрагивает и таращится на него во все глаза. — Я техник. Ким Тэхён. — Ким Тэхён? — у Юнги внезапный когнитивный диссонанс, а в голове совсем пусто. Как так? — Вам уже и такие имена дают? Спрашивает и осторожно подходит к андроиду совсем близко, медленно изучая его с ног до головы. Он обычный такой с виду. Совершенно простой и завораживающе красивый: людей таких не бывает точно. На нём словно из старого мира клетчатая рубашка, простая чёрная футболка, драные джинсы, которые уже никто не носит, и тяжёлые ботинки на шнуровке. На нём кепка, прикрывающая выразительные тёмно-карие глаза, но Юнги всё равно может переваривать его уставший от жизни холодный взгляд: комплекс по поводу низкого роста ещё никогда не был таким незначительным и неважным. В руках больших и жилистых он держит небольшой кейс с инструментами и, кажется, прошлогодний смартфон из куска стекла, который Юнги с удовольствием разбил бы о его голову. Когда он приближается совсем близко — фатально — андроид улыбается чуть натянуто, совсем непонимающе, а Юнги смотрит на эту улыбку и думает, что на свете таких больше не существует. И улыбок таких, и губ таких, и глаз таких, и такого голоса. И кожи такой, отчаянно смуглой, но чертовски привлекательной, больше не существует тоже, как не должно существовать этого самого Ким Тэхёна в принципе, ведь своим существованием он не оставляет шанса другим. Они с ним совершенно не конкурируют ни по каким параметрам. Как его занесло сюда? Почему назначили на должность техника? Юнги думает, что Ким Тэхёна списали с борделя для уставших женщин с трендовыми имплантами. Юнги думает, что управляющая компания таким способом хочет добиться от него подписания контракта на продажу земли. Думает, что выгонит этого Ким Тэхёна взашей, если он сделает хоть одно лишнее движение, но вот уже сам тянется длинными пальцами к его щекам и бесцеремонно ведёт вниз по острой линии челюсти, а Тэхён совсем не сопротивляется: лишь смотрит с долей удивления и позволяет спустится с подбородка до глубоких ключиц, в которых воду можно носить нуждающимся. Мягкая. Кожа Ким Тэхёна мягкая, тёплая, на ощупь невероятно приятная: словно освежевали живого человека и для него использовали. Это законно разве? Такое бывает вообще? Синтетики зачастую холодные. Зачастую безжизненные и устрашающие, а этот парень совсем как настоящий: лишь отсутствие имплантов выдаёт его с головой. Кто в наше время ими не пользуется? Только те, кому они не нужны по техническим причинам, и Мин Юнги, который их ненавидит до зубовного скрежета. — Холодно, — внезапно, отвлекая от мыслей, без недовольства в голосе жалуется Ким Тэхён и отходит чуть в сторону, а Юнги смотрит на свои руки и не понимает, как ещё не порезался. Он острый весь. Словно нож для сашими, которым пользуются ушлые гангстеры. — Руки у тебя холодные. — Там дождь просто, — пытается глупо оправдаться Юнги и не понимает, почему ещё не получил предупреждение механическим голосом: рабочих андроидов трогать категорически воспрещается. — А ты… Ты как настоящий совсем, — запинается. До сих пор не верит своим глазам. Не может такого быть. Не может человечество шагнуть настолько вперёд. Не может полностью скопировать человека. — Очень странный комплимент, — Ким Тэхён, кажется, совсем не понимает, что от него хотят, но не придаёт словам Юнги большого значения и продолжает своим низким голосом: — Я войду? — Да, конечно, — хрипит Юнги и отходит в сторону, пропуская техника в большую, но очень тёмную комнату: стены, выкрашенные чёрной краской, делают своё дело. — Роутер на том столе, — показывает пальцем, а Ким Тэхён внимательно следит за ним тяжёлым взглядом. Следит, находит цель и возвращается обратно к Юнги, заостряя внимание на его голых стройных ногах: свитшот доходит лишь до середины бедра. Юнги неуютно от его взгляда: совсем осознанного. Неуютно настолько, что хочется нацепить на себя дутый лыжный костюм и умереть в нём, чтобы больше никто не смотрел на него так… А как Ким Тэхён смотрит? Должен ли он смотреть как-то? У андроидов ведь нет такого. Они не способны во что-то человеческое, кроме выполнения базовых команд и скудных загруженных эмоций. Новая модель? Прорыв на рынке? Стоит Ким Тэхён, наверное, целое состояние. Не меньше точно, ведь совсем как живой. Совсем как настоящий и дышащий. Поэтому Юнги ненавидит их. Поэтому презирает технологии. За развитие. За похожесть. За то, что скоро уже не будет главным в пищевой цепи, ведь станет устаревшим и бесполезным куском мяса с кровью, который может в любой момент подохнуть даже от упавшего с крыши кирпича. Андроиды, конечно, тоже умирают, но для этого в них нужно всадить как минимум несколько обойм и закидать сверху гранатами. — Ты любитель ретро, верно? Тут столько всего старого, — открывая кейс с инструментами, Тэхён ставит его на пол перед столом и берёт в руки роутер. — Вот как эта вещица, например. Самый настоящий раритет. Такими ведь уже как лет двадцать пять никто не пользуется. Удивительно, что он работал всё это время. Ты, кстати, удивительный тоже. Словно не от мира сего. Странный и загадочный. А ещё ноги у тебя классные. Ким Тэхён, кажется, чрезмерно болтлив. У Ким Тэхёна, кажется, это вписано в программу, да только странная программа эта: ремонтные андроиды не должны отвлекаться от дела и уж точно не должны ничего знать о технологиях прошлого времени: просто без надобности. Захламлять память ненужными данными глупо для разработчиков, но, может, он особенный экземпляр. Как раз для таких ретродрочеров, как Юнги, да ещё и может составить компанию. И хоть неприязнь у Юнги к андроидам перманентная, сегодня он может немного потерпеть ради идеальной жизни, ждущей его в виртуальной реальности. — Ты тоже не особо разбираешься в комплиментах, — ища взглядом пачку жизненно важных сигарет, Юнги раздражённо ведёт плечом с куском синего космоса и прячет проницательные лисьи глаза под чёлкой, делая несколько шагов к тумбе на противоположной стороне комнаты. — Сможешь починить? — доходит и берёт из минималистичной пачки сигарету, зажимая белый фильтр меж пухловатых губ. — Я хоть и люблю старые технологии, но в их начинке не смыслю ничего. В этом есть своя доля иронии: пытаясь убежать от ада за окном, я частично на него полагаюсь, варясь на самом медленном огне. Звучит достаточно хуёво, но с этим ничего не поделать. Отрезать себя от мира полностью не получится в любом случае. — Починить смогу, — открывая крышку роутера, Тэхён внимательно осматривает содержимое. — Тут только припаять нужно. Дел на пять минут, если не меньше, — положив его на стол, Тэхён садится на корточки и рыщет в кейсе. — Вообще-то я вполне могу тебя понять, — поднимает на Юнги глаза, и взгляд этот изучающе тёплый, на вылет почти, плавит в его душе защитный лёд. — Мне и самому не особо нравится, во что превращается наш мир. Как бы я не то чтобы против прогресса, но он пугает, понимаешь? Достаточно трудно сейчас найти работу, ведь практически всё роботизировано и не нуждается в человеческом присутствии, поэтому приходится бегать с места на место в надежде, что хоть кому-то ещё нужны крепкие мужские руки, — бубнит под нос Тэхён и достаёт паяльник. — Я удивился, кстати, когда меня вызвали сюда. Единственное старое здание в округе. По-своему завораживающее. Как все эти замки викторианской эпохи, которых совсем не осталось. Юнги не понимает, о чём андроид говорит: не может быть, чтобы был ещё хоть кто-то. Не может быть, чтобы хоть кто-то ещё разделял его взгляды. Он смотрит на Тэхёна с глубоким подозрением, прожигает взглядом почти и думает, что где-то всерьёз проебался. Думает, что настолько погряз в своей ненависти, увяз в ней, как в зыбучих песках, что совсем не видит за деревьями леса. Андроид так запрограммирован? Он серьёзно иронизирует над своими создателями? Юнги не понимает этого. Не понимает, как это вообще возможно, но понимает вдруг, что он круглый слепой идиот, который только что бесцеремонно домогался не машины, а идеального по всем параметрам парня. Самого живого и настоящего. И ведь стыдно становится. Стыдно так, что Юнги давится сигаретным дымом и ещё долго не может прийти в себя, раздирая глотку кашлем, пока Ким Тэхён не протягивает ему бутылку воды. — Так ты… — откашливаясь, хрипит Юнги, внимательно смотря Тэхёну в глаза. Не верит. Совсем не верит, что такие ещё существуют. — Ты не андроид? — А что, похож? — подначивает Тэхён и улыбается очень широко: настолько, что его улыбка превращается в кривое подобие прямоугольника. С одной стороны, пугающе, а с другой — до невозможности завораживающе. — Вроде признаков за собой не замечал никаких, да и вышел из маминой вагины, а не из-под конвейера. — Но ведь… — Юнги чувствует себя полнейшим тупицей. Надо же так облажаться. Надо же быть настолько слепым и ослеплённым, чтобы не заметить очевидного. Может, это из-за того, что он не контактировал с людьми уже несколько лет, а может, потому что окончательно сошёл с ума. — Ты такой… — Идеальный? — улыбка на губах Тэхёна становится совсем кошачьей, а в глазах вспыхивает игривая искра. Юнги обескуражен. Юнги неосознанно закусывает губу и подтягивает съехавший ворот свитшота обратно на плечо, замечая, куда направлен заинтересованный тэхёнов взгляд. — Если бы за каждый раз, как мне говорили об этом, я бы получал по сто вон, у меня бы было сто вон. — Не смешно вообще, — нервно затягиваясь, Юнги расслабляется и пускает большое кольцо дыма Тэхёну в лицо: он слишком близко. — Действительно, кто в наше время будет считать идеальным человека без имплантов и прочего техно-дерьма. Только я настолько поехавший, раз признаю чистую красоту без примесей идеальной. — Так я красивый? — ссаный Ким Тэхён не перестаёт улыбаться, и это Юнги почему-то нравится. Как давно он видел настоящую улыбку? Год? Два? Три назад? Даже в зеркале по утрам не видел никогда, а сейчас под ней плавится. Она согревающая. Какая-то совершенно нормально-ненормальная, как весь Ким Тэхён со своими странными подколами и шуточками. — Вот этот комплимент уже поинтереснее будет. Смотри, такими темпами я починю тебе не только роутер, но и что-нибудь ещё. — Только не говори, что моё разбитое сердце, иначе я блевану. Кто вообще так разговаривает в наше время? — кривится Юнги и нагло дымит в лицо Тэхёну снова, размывая серым его привлекательные черты, но тот даже не думает отходить. Нет, он реально какой-то нереальный для их времени. Словно вырван из кадров старых романтических дорам. Только там широкие солидные парни могут быть такими… Такими милыми? — Может, ты всё же андроид? Мегакорпорация в край ополоумела, раз они делают настолько реалистичные модели. — Хочешь проверить? — улыбка с губ Ким Тэхёна исчезает совсем, как и из глаз игривая искра. Сейчас он кажется серьёзным очень, и такая непринуждённая серьёзность ему очень к лицу. Из-за взгляда в основном. Из-за того, как он настойчиво что-то внутри им трогает. — Давай руку. Договаривает этим своим опьяняющим голосом и тянется рукой к левой ладони Юнги, аккуратно обхватывая её длинными тёплыми пальцами: такими же, как у виртуальной версии идеального типа, под который этот Ким Тэхён почти подходит. Обхватывает и тянет вверх. Тянет куда-то в область груди, не отрывая взгляда от глаз напротив, и останавливается, прикладывая ладонь аккурат на сердце, немного морщась, наверное, от холода. И вправду ведь. И вправду живой и настоящий. У него под грудной клеткой и панцирем из рёбер сердце бьётся. Размеренно, отчётливо, чарующе. Юнги давно не ощущал его: стук чьего-то сердца. Успокаивает. Умиротворяет даже. Такая мелочь, совсем-совсем маленькая, а действует разрушающе: сносит напрочь глухую стену, которую Юнги так долго для других выстраивал. — Твои руки просто невероятно холодные, аж в дрожь бросает, — жалуется Тэхён и нехотя отпускает ладонь, разворачиваясь к столу. Юнги не видит выражение его лица, но точно знает, что оно вовсе сейчас не серьёзное. Он ведь тоже немного не в себе. Больше, чем немного. Настолько, что достаёт ещё одну сигарету, подкуривая следом за второй, хотя тошнит уже. — Летом их держать, думаю, одно удовольствие. Ты можешь зарабатывать на этом. Не пробовал? Охлаждать бутылки с колой или ещё что-нибудь. Юнги ничего не отвечает. Юнги переваривает происходящее и сам себе удивляется. Перед ним обычный человек. Обычный парень, который просто пытается заработать на жизнь, ремонтируя всякую дребедень. Обычный, но в то же время до необычного выделяющийся. Дружелюбный, открытый, простой, как та самая монетка в сто вон. Исключительный. Выпавший из правил нового мира старой пожелтевшей фотографией. Выпавший из времени, как и сам Юнги. Ему странно очень. Он не может понять, что ощущает сейчас. У него есть идеальная жизнь в виртуальной реальности, есть парень с глазами цвета грозового неба и ласковый чёрный кот. Ему не нужно ничего больше. Ему не нужен Ким Тэхён, о котором Юнги сейчас думает. Да и он… Кому Юнги может быть нужен такой? Кому нужен поехавший ретроград, запертый в четырёх стенах собственного пренебрежения? Юнги сложно осознавать — шестерни начинают крутиться быстрее, высекая отвратительный скрип, — что с ним сейчас происходит нечто странное. Сложно осознавать, что давно забытые чувства смазываются машинным маслом и начинают работу где-то в глубине его хрупкого тела. Спустя пять лет. Спустя пять долгих лет он снова что-то ощущает к другому человеку, но что это? Интерес, трепет, банальное вожделение, учитывая, что все эти годы Юнги спускал только в руку, игнорируя множество доступных вариантов? Думать об этом дико очень. Он не подозревал даже, что сможет когда-то с кем-то вот так легко контактировать. Облокачиваясь в мыслях на тумбочку, Юнги держит в жилистых чуть дрожащих пальцах почти докуренную до фильтра сигарету, затягивается в последний раз, выдыхая протяжно очень, смотрит на обтянутую плотной тканью джинсов упругую задницу Ким Тэхёна и думает, что что-то в своей жизни делает не так. Думает, что виртуальная реальность даже в две тысячи пятидесятом сосёт с проглотом у реальности настоящей. Думает, что создать нечто подобное не из-под крыла природы невозможно совсем. Думает, что вовсе не против потрогать Тэхёна где-нибудь ещё, но вот сигарета затушена, а контакты благополучно запаяны. Только Юнги как-то сразу расклеился. Рассыпался на лоскуты от осознания неизбежного и хочет, чтобы собрали его только эти руки крепкие. Хочет Ким Тэхёна сейчас на чёрных простынях, но потеряны давно социальные навыки, а взгляд пристальный из-под чёлки скорее пугает, чем намекает на нечто большее. — Можешь проверять, — складывая инструменты обратно в кейс, басит Тэхён, поднимаясь с пола. Юнги хочется, чтобы он сел обратно. Юнги хочется любоваться на его задницу ещё пару часов как минимум. — Серьёзно, это так странно. Ты ведь молод ещё совсем, но в твоём доме нет ничего нового. Нет ничего современного, ничего, что считают сейчас крутым и красивым. Ты… — Тэхён смотрит Юнги в глаза. Юнги полностью им поглощён. — Ты только один здесь выделяешься. — Выделяюсь голыми ногами, которые тебе понравились, или плечом с замысловатой татуировкой? — Юнги опускает взгляд и немного приподнимает свитшот вверх, оголяя бедро практически до кромки трусов. Что он ещё может ему сказать? Он не заточен под такое. Он не знает, как отвечать. Не знает, как реагировать на комплименты. У него не было никогда даже друга живого, поэтому издевается сейчас, прекрасно зная, что Тэхёна больше не встретит. — Татуировку тоже можешь рассмотреть повнимательнее. Она уходит к предплечью. Тэхён растерян, кажется. Тэхён хорошо проследил за движением пальцев Юнги и сейчас выглядит озадачено, как на пороге, когда он кинулся его лапать и осматривать. Ничего, впрочем, удивительного. Совершенно адекватная реакция на неадекватные действия. Юнги не горько даже. Всё нормально. Всё будет нормально. И пусть Тэхён первый за многое время живой в его жизни, но чужой совсем, мимолётный, не принадлежащий ему. Такой, который никогда здесь не останется. Юнги отходит от тумбы с привкусом разочарования на губах, идёт к роутеру и подключает кабель, наблюдая за загорающимися индикаторами. Идёт к ноутбуку, лежащему на кровати, открывает, проверяет подключение к интернету и тускло скалится, игнорируя нечитаемый тэхёнов взгляд. Дело сделано. Всё работает. Пора расплатиться и покончить с этой непонятной для двоих ситуацией. — Сколько с меня? — откладывая ноутбук обратно, Юнги поворачивается к Тэхёну и замечает, как тот отводит взгляд в пол, но не придаёт этому никакого значения. — Ты хорошо постарался. — Нисколько, — подхватывая кейс с пола, Тэхён собирается на выход. Его широкие плечи, кажется, только что дрогнули. — Пусть это будет неким подарком: работа-то плёвая. Да и в целом я неплохо провёл время. Звони, если ещё что-то сломается, — замечая на столе блокнот и ручку, Тэхён пишет на листке свой номер, закусив кончик языка, и даже не оборачивается. — Спасибо, — только и успевает бросить Юнги перед тем, как Тэхён хлопает дверью и исчезает из его жизни так, словно совсем и не было. Юнги хмыкает себе под нос, подходит к столу и рассматривает аккуратный почерк, убирая бумажку в выдвижной ящик с долей презрения. Номер телефона Ким Тэхёна ему ни к чему совсем. Да, жалко немного, что он ушёл так быстро, но какое это имеет вообще для Юнги сейчас значение? Он всегда был один — навсегда один и останется. Ему не нужен никто. У него есть он сам и прекрасная виртуальная реальность, в которой чувствует себя — нет — счастливым и жизнерадостным, но ведь странно так. Впервые он увидел нормального по его меркам человека и сразу зафейлил всё. С первой попытки. Горько так. Горько отвратительно, словно слопал горсть снотворного и проснулся наутро, когда не хотелось бы. Юнги ведь и вправду мечтал о том, что однажды найдёт единомышленника и будет залипать с ним в старые игры, смотреть нетфликсовские сериалы, перекидываясь попкорном, и читать мангу, касаясь друг друга плечом, переглядываясь. Казалось бы, такое простое желание, но в нынешнем мире почти невыполнимое, из разряда «очень, просто нереально редкое». Как и Юнги. Он чувствует себя точно таким же потрёпанным временем раритетом и идёт обратно к кровати, заваливаясь с мыслью хорошенько отдохнуть и отогнать от себя звучащий в голове набатом стук чужого сердца. Живого и тёплого. Он вздыхает тяжело, с задумчивым видом взлохмачивает ещё чуть влажные волосы, достаёт из-под подушки три круглых чипа и на первый взгляд обычные чёрные с пластмассовой оправой очки. Надевает очки, прикладывает один чип в район сонной артерии аккурат к вшитому и два других размещает на кистях, удобно устраиваясь на постели. Сейчас всё снова станет как прежде. Сейчас он проснётся в лучшем мире, где нет отвратных технологий — Ким Тэхёна, — и поцелует своего идеального парня, который больше не кажется таким идеальным. Погладит кота, вдохнёт полной грудью чистый — кажется — воздух и будет смотреть на усеянное звёздами высокое небо: абсолютно искусственное. Юнги закрывает глаза, нажимает кнопку на широкой дужке очков и мгновенно в себя проваливается, желая обездвиженному телу спокойной жизни. Внутри идеального дома идеальный парень сидит точно на том же месте, на котором Юнги его и оставил. Он подходит к нему близко, прикладывает ладонь к щеке, ведёт подушечками ниже, ловит глазами ослепительно милую улыбку, но тут же отстраняется: всё не так совсем. Он чувствует его, чувствует своими руками, но нет тепла даже, нет намёка на живое что-то. Нет совершенно ничего, кроме глупого импульса в мозг, который считает, что Юнги сейчас что-то трогает, когда Юнги не трогает ничего. Ничего и никого. Весь его мир — одно сплошное ничего и никого. В нём пусто совсем. В нём холодно теперь и устрашающе. Да, он создал его сам, да, сделал настолько комфортным, что иногда путал виртуальную реальность с действительностью, но ведь она реально сосёт сейчас. Неистово у неё отсасывает. Юнги неуютно совсем. Юнги чувствует себя чужим посреди выстраданной зоны комфорта из-за одного бесячего человека. Из-за блядского Ким Тэхёна, который позволил затворнику слишком много. Позволил увидеть в глазах надежду. Позволил к себе прикоснуться. Позволил хотеть ещё и рассуждать о неидеальности его идеального мира, ведь это так просто. Так просто дать кому-то что-то, чего он так отчаянно хочет, а после забрать, вырвать из рук, забыв о первом правиле подарков. Юнги чувствует себя той самой побитой псиной, кусающей стальную луну. Юнги чувствует, как кровоточат зубы, чувствует, как челюсть сводит от колючей боли, но может лишь выть, задрав голову до упора, разбрызгивая по округе свои ошмётки. Юнги ненавидит Ким Тэхёна сейчас. Юнги стоит на обзорной площадке единственного в своём мире небоскрёба и смотрит на унылые пиксельные декорации к жалкому существованию совершенно другим взглядом. Он пустил в него яд. Клыками острыми вцепился в шею и разносит по крови неподвластный человечеству вирус, убивающий без права на второй шанс. Юнги чувствует, как созданный годами маленький город кричит и корчится от боли в агонии. Юнги чувствует, как стремительно гниют деревья с фотографий, превращаются в прах; чувствует, как падает на землю акварельное небо, стекает со зданий часами Дали. Чувствует смрадный гной из давно забытых ран, заливающий под его ногами пол. И он плавится. Шипит, сопротивляется, но не выдерживает напора сомнений, позволяя Юнги упасть. Юнги падет куда-то вниз. Падает в шахту тёмную и глубокую, где на дне его поджидают чудовища. Одно из них — он сам, второе — отрицание. Он всегда отрицал. Отрицал, что ему кто-то нужен. Отрицал, что ему плохо. Отрицал, что одиноко. Отрицал, что хочется умереть. У него всегда было всё в порядке. И ложь. И ложь на дне шахты поджидает его с нитками тоже, чтобы зашить навсегда поганый рот, из которого льются только бессмысленные оправдания. Оправдания собственной слабости. Оправдания инородности. Оправдания странного безумия. Оправдания себя тем, что это не он во всём виноват. Виноват кто-то другой. Виновата управляющая компания, решив подложить ему свинью, отправив не вшивого ремонтного робота или андроида, а того, перед кем у Юнги большая слабость. Нового идеального. Новую зону комфорта, без которой он уже не чувствует себя живым. Пять лет затворничества и отказа от общества пали перед несколькими минутами рядом с тем, о ком он всегда мечтал. Но Юнги не сдастся, нет. Он не будет плясать под чужую дудку, не будет слабым перед каким-то Ким Тэхёном и точно не побежит ему звонить. Пошло всё к чёрту. Пошёл Ким Тэхён к чёрту. Юнги может создать его здесь. Он может создать себе очередного идеального парня и гулять с ним по набережной реки, крепко держась за руки, как в какой-нибудь сопливой дораме всегда с хорошим концом. У Юнги он хорошим не будет. У Юнги никогда не было ничего хорошего, кроме собственной маленькой реальности, в которой он чувствует себя в безопасности. Только здесь. Нигде больше. Ему не нужны другие люди. У него есть он сам и редактор нового персонажа на любой вкус. Скоро здесь будет и Тэхён. Глубоко в мире Юнги. Игровой Ким Тэхён выглядит как настоящий: один в один. Юнги старательно подбирает ему одежду, находит просто крышесносную чёрную рубашку и заканчивает редактирование на размере члена. Долго думает, прикидывает реальный размер и чувствует себя жутким долбоклюем: хочется позвонить и спросить. «Привет, Ким Тэхён, не подскажешь размер своего члена? Зачем? Ну, я просто создаю тебя в одной игре, а потом заставлю себя трахнуть. Ты же не против, да?» Оставив всё по дефолту, Юнги выходит из меню создания персонажа, наделяя его самым стандартным интеллектом. Виртуальный Ким Тэхён расправляет плечи, открывает глаза и смотрит на Юнги так, как никогда бы не посмотрел Тэхён настоящий: совершенно никак. Юнги чувствует себя идиотом ещё большим, закусывая костяшку указательного пальца. Не то. Не то совсем. Он не может так поступать. Не может использовать человека, как свою игрушку, даже если просто криво воспроизведённую в давно забытой всеми игре про идеальную жизнь, которая сейчас есть у всех, кроме Юнги. Потому что он технофоб. Потому что он не принадлежит своему времени. Потому что ему следовало родиться пятьдесят лет назад, чтобы вкусить вожделенную спокойную эпоху. Он чувствует себя жалким. Чувствует неудачником и не Мин Юнги вовсе, но он не такой. Он не сопливый размазня. Он провёл пять лет наедине с собой и может с точностью сказать: Мин Юнги сильный, пусть и пытается бежать от реальности. Он не станет избегать собственных чувств. Не станет прятаться в прогнившем выдуманном мире. Приходит в себя Юнги с жуткой головной болью и слабостью. Он принимает таблетки, которые скорее всего плацебо — такое же бесполезное, как его виртуальная реальность, — смотрит на часы и понимает, что прошло не больше двух часов. Четыре утра совсем для Юнги не приветливы, но он трясёт головой в разные стороны, вытряхивая из неё ненужные мысли, и идёт к столу, у которого совсем недавно светил упругой задницей Ким Тэхён. Открывает ящик с кислым трепетом, оседающим внизу живота, и падает обратно на кровать, нашаривая рукой по прикроватной тумбе старенький смартфон. Руки немного дрожат, чуть-чуть совсем, а сердце заходится в бешеной пляске, когда по ту сторону раздаются длинные гудки: единственная вещь, оставшаяся от старого мира. Единственная вещь, которая заставляет замирать и снова падать в пропасть ожидания. Юнги страшно немного. Страшно думать о том, что он хочет Ким Тэхёну сказать. — Слушаю, — густой голос Тэхёна с механическими нотами звучит угрожающе. Юнги хочет повесить трубку и больше никогда ему не звонить, но что-то внутри требует, чтобы он не был таким жалким мудаком. — Это парень со сломанным роутером, — находя в глубине себя немного сил, хрипит в трубку Юнги, совершенно ни на что не надеясь. — И что там у тебя снова случилось, парень со сломанным роутером? — сонно лепечет Тэхён и зевает даже. Юнги зевает вслед за ним. Заразительно. — Он опять не работает, — старается врать Юнги убедительно, и, кажется, выходит, потому что где-то на другой стороне Ким Тэхён явно встаёт с кровати, шурша тканью постельного белья. — Какой он плохой у тебя. Совсем не даёт человеку поспать, — жалуется Тэхён с привкусом некого ехидства и смеётся в трубку. — Ладно, я сейчас приду. Ты только кофе для меня свари, хорошо? А то я усну на твоей большой кровати, и ты меня не выгонишь. Юнги откладывает трубку в сторону и облегчённо выдыхает: всё прошло без странностей. Пять лет затворничества повлияли на него самым худшим образом, но он всё ещё может быть обычным Мин Юнги. Может быть собой. Собираться, правда, приходится из острых осколков, половины из которых не найти уже, но он обязательно с этим справится. Справится, потому что до покалывания на кончиках пальцев хочет впервые в жизни быть с кем-то. Справится, потому что пьянящее тепло человеческого тела никогда не сравнится ни с виртуальной реальностью, ни с распиаренными секс-андроидами. И пускай так сумбурно, пускай вот так сразу: с места в карьер, но какое это имеет значение? Он просто хочет быть человеком. Самым обычным. Возможно, счастливым, возможно, разочарованным из-за скорого отказа. Не узнаешь, пока не попробуешь — пожалуй, лучший для Юнги сейчас мотиватор. Неподвижно стоя у горячей плиты, наблюдая за варящимся в турке кофе, Юнги понимает, что никогда не делал ничего для других. Для него это в новинку. Для него это достаточно неизведанное чувство, но приятное такое, почему-то согревающее. Он улыбается впервые за долгое время чуть потрескавшимися губами и ловит себя на том, что совершает рискованную авантюру, но почему-то уверен: всё получится. Ким Тэхён выглядел заинтересованным. Ким Тэхён его провоцировал. Может, ничего хорошего из этого и не получится, но хотя бы одна ночь, давно перешедшая в утро, будет для него идеальной реальностью. Ким Тэхён приходит на удивление быстро: где-то через полчаса. Юнги отставляет турку в сторону, собирает себя в руки и идёт к двери с уверенностью, да только она в колючий ком скручивается и падает на дно его живота мёртвым грузом, складывая его пополам. Он тяжело сглатывает, пытается побороть панику и прогнать её ссаными тряпками, но становится хуже: перед глазами всё плывёт и кружится. Юнги глубоко вдыхает. Выдыхает протяжно. Повторяет ещё несколько раз, пока звонок не умолкает вовсе, и наконец приходит в себя, выпинывая бесячее волнение ко всем чертям и мегакорпорациям. На пороге его квартиры Ким Тэхён выглядит так, словно всегда был где-то здесь: приятным дополнением. Он переоделся уже, и эта чёрная рубашка — почти такая же, которую Юнги надел на него в игре — выбивает из лёгких последний кислород: совершенно убийственна. Он без кепки теперь, а волосы его тёмно-русые, густые очень, приятно сочетаются с цветом кожи, гармонируют. У него взгляд больше без недоумения, лёгкая улыбка на губах, немного коварная, а в руках больших почему-то нет кейса с инструментами. Юнги это устраивает. Юнги смеётся ему в лицо хрипло, беззлобно совсем, тепло даже, и пропускает в комнату, захлопывая за ним дверь. Тэхён знал, зачем Юнги позвал его. Он прекрасно знал и, наверное, тоже хотел этого. Забавное стечение обстоятельств. Совсем магическое. Впрочем, Юнги плевать. Впрочем, его волнует только то, что последует далее. — Я не ошибся, — смотря на горящие индикаторы роутера, с облегчением басит Тэхён, разворачиваясь к Юнги лицом. — Не ошибся, что совсем не в нём дело. — Не ошибся, — соглашается Юнги хрипло и делает несколько шагов вперёд. Его хитрые лисьи глаза находят жертву и впиваются в неё намертво. — А хотел бы? — задаёт вопрос лукаво так, сокращая расстояние на бесполезные сантиметры. — Если только тебя, — совершенно дурацкая фраза из уст Ким Тэхёна сейчас Юнги дурацкой совсем не кажется. Не кажется, потому что он тянет к нему свои горячие ладони, убирает с глаз чёрную чёлку и опасно приближается. Его дыхание на губах обжигает, а Юнги застывает в ожидании, видя только себя в тёмных карих глазах, которые кажутся ему новым идеальным миром без всяких виртуальных реальностей. Тэхён улыбается. Тэхён гладит чуть впалые щёки, ведёт вдоль острой линии челюсти, повторяя за Юнги недавнее, и делает то, чего точно не было: целует осторожно, аккуратно совсем, вот только Юнги это категорически не устраивает. Обхватывая широкую шею, он подаётся вперёд, в Тэхёна врезается, и углубляет невинный поцелуй до возможного, волком в пухловатые губы вгрызается. Он пьёт его, хочет до последней капли всё вытряхнуть, но инициатива без следа теряется в сплетающихся языках и тонкой нитке слюны, когда мало уже вот так: мало настолько близко и настойчиво. Мало терзать друг друга в поцелуе жарком, охлаждённым холодными ладонями. — Ты знаешь, что в мои обязанности это не входит? — льёт Тэхён в чувствительное ухо Юнги дьявольским шёпотом, дёргая губами длинную серьгу на цепочке. — Да? — выдыхает Юнги обжигающе, поднимается на носочках из-за разницы в росте и тоже над Тэхёном издевается, оставляя под мочкой мокрый след губ. — Подай на меня жалобу. Они смотрят друг на друга — друг в друга — и хотят одного и того же. Юнги позволяет чернеющим взглядом из-под ресниц, приказывает, а Тэхён понимает его без слов и подхватывает на руки под задницу, не желая отрываться от губ, терять их тепло рассудок сжигающее. Он бросает Юнги на кровать, седлает его желанные бёдра и любуется простотой этой, засматривается. Юнги умирает почти. Юнги чувствует себя родившимся заново. Ему нравится Тэхён на нём, ему нравится до ужаса приподниматься под ним и тянуться дрожащими от желания пальцами к чёрным пуговицам, нравится их расстёгивать. Заканчивая под внимательным взглядом, в котором бездна бурлит и пенится, Юнги восхищается изгибами крепкого тела, хочет попробовать на вкус глубокие ключицы, но тонет в нём, когда Тэхён скидывает рубашку в сторону и тянется к свитшоту. Тощее бледное тело Тэхёну нравится. Он смотрит на него с вожделением, облизывает припухшие губы, а Юнги совсем теряется: член под тэхёновой задницей наливается кровью, выпрашивает поскорее разрядку. Юнги волнуется, терзает в секундном порыве простыни и откидывает голову в ныне запретном удовольствии, ощущая горячий язык на взмокшей шее, пальцами холодными вплетаясь в мягкие волосы. Тэхёну интересно Юнги смущать и раззадоривать. Он рассматривает плечо цвета космоса и следует к предплечью подушечками за звёздами, высекая из Юнги мурашки и мелкую дрожь. И Юнги не против уже задохнуться вакуумом без скафандра в этом чёртовом космосе, лишь бы он был милосерден к нему, но Тэхён его умоляющий взгляд кошачьей улыбкой игнорирует. Тэхён свирепствует. Тэхён заканчивает издевательства и ведёт языком к ключицам, покусывает нежную кожу и целует тут же, не позволяет усомниться в нём. Юнги нравится. Юнги прикрывает глаза и хрипло выстанывает, когда мягкие губы смыкаются на чувствительном соске, когда с напором его посасывают. Он не знал, что это приятно так, не знал, что настолько возбуждающе, но просит о большем без слов, а Тэхён не может отказать ему: к пупку спускается. Юнги стесняется. Юнги сжимает свои желанные бёдра совсем неосознанно, но расслабляется, когда чуть шершавые ладони скользят по ним, когда медленно разводят в стороны, чтобы оставить на внутренней стороне поцелуи горячие. Тэхёну играть с ними нравится. Тэхён не спешит никуда, из-под чёлки взмокшей наблюдает за реакцией и всем телом содрогается, когда Юнги выгибается из-за невинного прикосновения к давно стоящему члену. Он очень чувствительный, он пропускает через себя каждое прикосновение, сравнивая его с лёгким током, ласкающим. Он тянет к Тэхёну руки и хочет губы его перед тем, как они перейдут к чему-то большему: тому, о чём Юнги фантазировал по ночам, кончая от дрочки в тёмной комнате. — Ты пахнешь дождём, — выдыхает Тэхён в красные от поцелуя губы и позволяет Юнги наконец попробовать его ключицы, позволяет делать с собой всё, что ему захочется. — А ты намного лучше виртуальной реальности, — не то чтобы хороший комплимент, но Юнги не может иначе. Юнги абсолютно гол перед ним и искренен.