Бритва

Альбус влетает в его комнату, не снижая скорости — волосы растрепаны, глаза сияют, пальцы лихорадочно сжимают листок древней бумаги, который вот-вот рассыплется в его руках. «Этот листок настолько стар, насколько ты — юн», — думает Геллерт, глядя на запыхавшегося Дамблдора полными пустоты глазами. Альбус старше — всего на каких-то два года, но стариком себя чувствует именно Гриндевальд. Особенно в такие моменты, когда Дамблдор кипит, как газированная вода, рассказывая об очередном заклинании, найденном в библиотеке его тетушки. Многие знания — многие печали, верно? Альбус замирает в дверном проеме, листок выпадает из его руки, рот приоткрывается. Нечему удивляться — Геллерт уже полчаса смотрит в свою личную пустоту и в задумчивости щелкает опасной бритвой. Щелк-щелк. Щелк-щелк. И снова. Это успокаивает. Альбус зачарованно смотрит на сияющий металл в его руке. — Откуда это у тебя? Геллерт рассеянно — он еще не полностью выплыл из своей глубокой задумчивости — пожимает плечами. — Наверное, отцовская. Всегда была у меня. — И… Что ты с ней делаешь? — Альбус подходит к нему так осторожно, как будто боится, что Геллерт сейчас одним движением перережет себе горло. Или ему. Иногда Гриндевальд ловит себя на таких мыслях — не так чтобы ему хотелось причинить боль Альбусу или себе, ему просто интересно, что он при этом будет чувствовать. Ничего, думает он. Наверное, я, как обычно, почувствую свое любимое ничего. — Бреюсь, — он усмехается и отбрасывает закрытую бритву в сторону, — Альбус, ты что, смеешься? Я понятия не имею, что с ней делать. Мне кажется, если я только коснусь ей шеи — перережу себе какую-нибудь важную артерию. Бритье — идиотское занятие. Пусть магглы мучаются каждое утро, по полтора часа страдая над проблемой, которую можно решить одним заклинанием. — А я умею ей пользоваться, — Альбус аккуратно присаживается на край кровати. Мог бы и не осторожничать — уж он-то прекрасно знает, что выдерживает эта кровать. И что не выдерживает — при мысли об этом на губах Геллерта появляется легкая ухмылка. — И для того, кто решает свои проблемы одним заклинанием, ты как-то слишком оброс. Гриндевальд проводит ладонью по подбородку — щетина светлая, тонкая, но колючая. Он вздыхает, перебирая в голове оправдания: бессонные ночи (и частично Дамблдор им виной), долгие поиски истины, часы, проведенные в тишине библиотеки, но сдается. К черту все, слишком пусто у него внутри, пусть Альбус творит, что ему заблагорассудится. И даже если он в процессе перережет ему сонную артерию, Геллерт не будет возражать. Хоть что-то новое в бесконечной веренице одинаковых дней. — Если ты сейчас предлагаешь меня побрить, то ты странный. Дамблдор радостно кивает. — Ты тоже странный, забыл? — Забыл, — Гриндевальд сам пугается того, как равнодушно звучит его голос. Он отводит взгляд, смотрит в окно, а Альбус уже несется в ванную комнату, так и не получив вербального разрешения. За окном плещется июль, такой же неистовый и яркий, как и сам Дамблдор. Бесенок. Альбус врывается в его комнату, в руках у него — помазок (где только достал?) и плошка, полная мыльной пены. Скептический взгляд Гриндевальда мог бы остановить его — раньше, но сейчас он слишком хорошо знает, что нужно делать, когда на Геллерта нападает меланхолия. Его нужно расшевелить. Как? Да как угодно! — Только в ванной, — ладонь Гриндевальда с длинными пальцами отстраняет миску, в которой весело лопаются радужные пузыри. — И только перед зеркалом. Если ты меня прирежешь, как поросенка, я бы предпочел это видеть. — Конечно, пойдем, — Альбуса не остановить ни холодным тоном, ни попытками ехидничать. Он сам — как июльский полдень — живой и теплый настолько, что льдины, сковывающие душу Гриндевальда, тают и лопаются. Ему иногда кажется, что он наяву слышит треск раскалывающегося льда. Не проходит и десяти минут, как Геллерт покрыт пушистой и щекочущей пеной (не обошлось и без пены на носу, причем у обоих), а Альбус с сосредоточенным выражением лица пыхтит где-то над его ухом. Если посмотреть в зеркало — для этого придется опустить глаза, потому что голову Дамблдор велел откинуть назад и ни в коем случае ей не шевелить — то можно увидеть, с каким серьезным видом он колдует над его щетиной, в самые сложные моменты чуть прикусывая нижнюю губу. — Я же сказал, не шевелись! — Рука Альбуса соскальзывает, но лезвие не задевает кожу — Геллерт вовремя успевает отстраниться. — Совсем чуть-чуть осталось, а ты дергаешься. — Хорошая реакция не раз спасала меня во время дуэлей, но я не думал, что она пригодится, когда мой любовник попытается отрезать мне ухо, — стоило сказать это, чтобы увидеть, как вспыхнут щеки Дамблдора, когда он услышит слова «мой любовник». — Что ты собрался с ним делать? Прислать в мою старую школу с совой? Подложить за ужином тетушке Батильде? — Оставить себе на память, — Дамблдор споласкивает бритву и любуется делом рук своих — до идеала еще далеко, но он вполне собой доволен. — Когда мы расстанемся, буду одинокими ночами доставать его из золоченой шкатулки, и… — Не желаю знать, что ты намерен дальше с ним делать, — Геллерт снова закрывает глаза и откидывает голову назад, позволив намокшим кудрям рассыпаться по белоснежной блузе. Ему нравится чувствовать, как прохладное лезвие скользит по коже; нравится чувствовать близкое и теплое дыхание Альбуса рядом со своим лицом; нравится доверять Альбусу настолько, насколько он вообще способен доверять. Боли он почти не чувствует — почти одновременно Дамблдор громко ойкает и роняет бритву на прохладный белый пол, куда-то под стул, на котором сидит Геллерт. По щеке течет горячее, Альбус в зеркале непривычно бледен, и руки его дрожат. — Прости, — шепчет он, а взгляд прикован к небольшой ранке на шее, чуть ниже уха, из которой и стекает на белоснежный воротник алое, теплое. — Прости, я не хотел… Такой маленький порез, думает Гриндевальд, и так много крови — воротник сбоку пропитывается почти насквозь, становится тяжелым и липким. Он касается рукой шеи — на кончиках пальцев блестит алое. Геллерт ловит взгляд Альбуса в зеркале — тот смотрит на его пальцы, точно зачарованный, и грудь его вздымается часто, а на щеках — знакомый румянец. Ах вот оно что, думает Геллерт. Милый и невинный Альбус не такой уж и невинный. Что ж, пусть. Он разворачивается и протягивает Дамблдору окровавленную руку. Тот бережно берет его за запястье, едва уловимым поцелуем ласкает костяшки, а через секунду перепачканные кармином пальцы Геллерта оказываются в теплом плену его рта. Юркий прохладный язык слизывает с них кровь, щекочет подушечки, и Геллерт хочет поймать его взгляд, когда Альбус начинает посасывать его пальцы, но веки Дамблдора плотно закрыты. — Ты можешь, — хрипло произносит Геллерт, и Альбус, распахнув глаза, смотрит прямо на него. В этом взгляде — неуемное желание, граничащее с безумием. Недоверие и неверие — неужели разрешает? На нижней губе Дамблдора остается темнеющая капля Геллертовой крови, и он стирает ее пальцем, кивая, прежде чем откинуть голову назад и вбок, чувствуя, как при этом движении усиливается острая боль от пореза. Все, на что он сейчас способен,— это закрыть глаза и чувствовать, как язык Альбуса широко, щедро проходится по его шее кверху, задевая порез, вызывая новую, саднящую боль, в этот раз накрепко переплетенную с возбуждением. Он стонет, и Альбус слышит этот стон, кладет теплую и влажную ладонь на его брюки, сжимает, гладит, и каждое движение руки срывает с его губ новый сладострастный стон. Кровь Гриндевальда на вкус как морская соль пополам с мылом, и Дамблдор прижимается губами — к ране на шее, а ладонью — к твердому члену, горячему даже сквозь тонкую ткань летних брюк. Стоны Геллерта — его награда, и все, чего он хочет сейчас — слышать их больше и чаще, чтобы не перекрывал эти звуки стук собственного лихорадочно бьющегося сердца. — Пожалуйста, Альбус, пожалуйста, — умоляет Геллерт, и Альбус отрывается от кровоточащей раны на его шее. Когда Геллерт просит так, ни у одного живого существа не найдутся силы отказать, а чего взять с Альбуса Дамблдора? Геллерт любуется им, замерев — пухлые губы перепачканы в его крови, на щеках — румянец, глаза лихорадочно блестят, на манжетах и рукавах темнеют алые пятна. Видел бы он себя сейчас, думает Геллерт. Знал бы только, как к лицу ему этот облик хищного зверя, одержимого своей добычей. Но Альбус не знает, не поворачивается к зеркалу, смотрит только в разноцветные глаза Гриндевальда, на дне которых плещется такая знакомая и такая любимая им тьма. Еще один кивок — и Альбус опускается на колени перед стулом, на котором сидит Геллерт. Он смотрит на него снизу вверх, словно бы спрашивая разрешения коснуться его разгоряченной плоти, и Геллерт кладет ладонь ему на щеку, ведет вниз к шее, лаская. Это лучше любых слов, и Дамблдор как-то непривычно ловко стягивает с него брюки, и проводит языком по всей длине возбужденного члена, прежде чем обхватить перепачканными кровью губами головку. Стон сам срывается с губ Геллерта, и все, на что он сейчас способен, — это закрыть глаза, оторвавшись от вожделенного зрелища, и отдаться прикосновениям горячего рта, юркого языка, скользящего по уздечке и полных теплых губ, сладко двигающихся вверх и вниз. Его пальцы — в волосах Альбуса, держат жестко, направляют — так, как они оба любят, и он скорее чувствует, чем слышит, что Дамблдор ласкает себя, не выпуская изо рта его член. Когда удовольствие становится невыносимым, почти болезненным, Геллерт распахивает глаза и смотрит, смотрит — на двигающуюся между его ног рыжую макушку, на кровавые отпечатки на внутренней стороне его левого бедра, там, где недавно побывали пальцы Альбуса, и эта картина толкает его за грань, заставляя излиться в упругое горло, чтобы за собственным диким сердцебиением услышать глухой оргазменный стон Дамблдора. Какое-то время оба приходят в себя — Альбус прислоняется щекой к его ноге, и Геллерт неспешно, ласково перебирает его волосы, слушая, как успокаивается бешено бьющееся сердце, как медленно приходит в обычный ритм дыхание, как возвращается чувство саднящей боли в области пореза. Дамблдор ластится к его руке, словно нашкодивший кот, и Геллерт думает, что бритье — это не такое уж и глупое занятие.