Special K

Мать была неправа, когда говорила, что он — мразота, не умеющая делиться. Пиздецки неправа. С детства Бакуго делил с Деку свой дом, друзей, планы, мечты и, наконец, Всесильного — его широкую улыбку, его свет, его уверенность в завтрашнем дне. Всесильный — лик святого с иконы, им восхищались и стремились к нему, под его знамя, к божественному геройскому Олимпу. Но даже так — таких больных фанатиков, как Бакуго и Деку, еще поискать следовало. Они делили весь свой маленький мирок на двоих, пока не начали проявляться причуды. Пока Катсуки не оказался счастливчиком, а Деку — полным неудачником. На одной стороне весов сильная причуда и дорога туда, к свету своего кумира, на другой — беспричудность и разрушенные мечты, разрушенная жизнь. Ничтожность и убожество так и тают на языке в этом простом «Деку». Они делили весь свой маленький мирок на двоих, пока Бакуго не ударил своего «друга» в первый и не единственный раз. Мечты у обоих остались все те же, но больше делить оказалось нечего. Прости, Деку, ничего личного, но лучше бы ты сдох еще в утробе матери. Уйди с дороги. Бакуго не сомневался, что поступит в Юэй, и их с Деку дороги разойдутся навсегда. Само имя «Мидория Изуку» сотрется из памяти людей и утонет в черном, грязном небытие, отпечатавшись лишь на могильной плите среди тысячи таких же, полностью одинаковых. Деку ждет работа в полиции, больнице или где-то еще, где он сможет реализовать свое дурацкое желание быть спасителем-но-не-героем. Он будет до конца тащить на себе жалкую, безызвестную жизнь, навсегда попрощавшись со светом героев — новых богов. Имя «Бакуго Катсуки» будет сиять золотом в веках. Он станет номер один, превзойдет даже Всесильного, станет еще одним богом этого времени. Бакуго собрался стать лучшим из лучших. Деку же на геройском Олимпе нет места. Дорога общая кренится и делится раньше, извиваясь уже двухголовой змеей, — в один день Деку просто не появляется в школе. Преподаватель звонит ему домой прямо на уроке, пока все еще пишут дурацкий тест по математике; Бакуго справился за пять минут и теперь посылал далеко и надолго одноклассников, которые решили к нему полезть с «дай списать». «Ладно», — после минуты молчания отвечает учитель, завершив вызов. Его голос раздается громом посреди тишины, нарушаемой лишь шепотом. Если школа — храм науки, то ее ученики — тупые сектанты совершенно другой религии. Бакуго чувствует в воздухе гарь от сгорающих нахрен извилин и хочет заржать в голос. И срать все хотели на Мидорию Изуку — им лишь бы удачно сдать тест, чтоб родители отъебались еще на недельку-другую. Когда потом учитель объявит, что изгой отвалился, — ну, перевелся, заболел, умер, похуй, неважно, — почти никто его не услышит за общим шепотом в духе «а че у тебя в пятом», превращающемся в гомон, и только Бакуго, положив ноги на парту, уже не выдержит и заржет. В голос. И нихуя ему за это не будет. Потому что срать все хотели на Мидорию Изуку, даже учителя. Ничуть не шелохнувшись, пресная обыденность продолжает свой ход — учеба, тренировки, подзатыльники от матери, неловкие попытки отца закончить очередной балаган, тупые «друзья», музыка в наушниках и взрывы, взрывы, взрывы там, где его не могут поймать и дать за них пизды. Мать Деку, Мидория Инко, эта разжиревшая корова, однажды врывается в этот круговорот, но ненадолго. Она приходит где-то поздним вечером, пуская сопли по роже, выглядя еще хуже, чем ее тупой сынок, и ревет, ревет, ревет. Старая карга тут же подскакивает, начинает бегать вокруг со своим «что случилось», сажает дуру на диван и носится со стаканом водой и галимым успокоительным из травок (на их же семье с «непростым характером» проверено — не действует нихуя). Катсуки как раз возвращается с тренировки, когда голова немного гудит, а руки приятно ломит, и застывает в прихожей, не заходя дальше. Он слушает эти жалкие всхлипы и еще более жалкое: «Изуку... мой мальчик... пропал». Карга предлагает обратиться в полицию и пытается, как может, утешить. «Может быть, Катсуки-кун что-нибудь знает? Они были такими друзьями в детстве... Может быть...» Бакуго хмыкает себе под нос и ускользает в комнату, пока его не спалили. Не хватало еще, чтобы мать втянула его в утешение, а заодно начала выпытывать какую-нибудь информацию, которой и так нихуя нет. Никакого света прозрения с потолка не упало, никакого раскаяния не наступило. Мидория Инко ушла в ночь ни с чем в свою убогую квартирку, а на следующий день везде висели объявления о пропаже. Фотография черно-белая. Почти похоронная. Бакуго сжигает эти бумажки с особым, жадным наслаждением, проявляющимся со звериным оскалом, и пепел ложится ему под ноги. Он Победитель. Деку наконец-то прозрел — понял, какое он жалкое ничтожество, и самоликвидировался сам. Неважно куда. Может, все-таки прислушался к совету «старого друга» и отправился прямо на тот свет — ему, Катсуки, какое до этого дело? Главное, что Деку больше не мозолит глаза идиотской физиономией с огромными глазами лани — истинной жертвы. Главное, что больше не пытается прорваться туда, куда ход убогим закрыт. Главное. Бакуго уверен, что больше он никогда не увидит Деку. Или разве что увидит эту ошибку природы с метлой в руках, подметающую улицу. И все. Бакуго пиздецки не прав. Буря приходит тогда, когда ее не ждут. Деку — тоже. Бакуго оставили на дежурство, и он бы с радостью свалил, послав всех нахуй, но ему реально нужна эта идеальная характеристика для Юэй. Чтоб, блять, вообще без вариантов взяли. Даже если Катсуки и так знает, что сдаст все экзамены лучше всех. Все равно он должен быть на первом месте во всем. «Напарник» ушел с двумя пакетами мусора. Бакуго трет доску от законов Ньютона. Жизнь трет Бакуго по башке наждачкой. Стоящего в дверях призрака-Деку он не замечает сразу. Тот же выскочил, как ебаный чертик из табакерки, не иначе. Как раз тогда, когда разговорчики по школе начали затухать, но не умерли до конца. Как раз тогда, когда прошелся новый слух — Мидорию распродали на органы. Может быть, даже родная мать. Хоть где-то он пригодился. Бакуго роняет гребаную желтую губку. У Деку в лучах заходящего солнца желтое лицо, а в руке — палка, похожая на ту, которой Катсуки, малолетний кретин, гонял всех подряд. Так и есть, бита — полная хрень, способная напугать только малолетку. Эта детская игрушка — ничто по сравнению с причудой. Причудой, которой у Деку нет. Он должен это понимать, если совсем не рехнулся. Бакуго скалится и выплевывает: — Че, нашелся, Деку? Так и не убил себя? Жаль. Знаешь, всем было насрать, когда ты исчез. Мог бы не возвращаться. Деку молчит. Что-то не так. Все не так, все давно не так. Зачем Деку вообще пришел? От него пахнет смертью. Бакуго чувствует угрозу, но его самодовольство не дает распознать ее в полной мере. Унизить Деку, снова втоптать в грязь, чтоб на этот раз не вылез — это потребность, это первородный инстинкт. Это то, что стоит в самом низу пирамиды потребностей Бакуго, первее, чем необходимость жрать и дышать. Поэтому он делает шаг вперед. Поэтому он падает. Пропасть оказывается неглубокой — Бакуго сталкивается коленями с полом и шипит от боли. Не сдвинуться, не пошевелиться. Ладони как будто горят, и невидимые черные пятна от ожогов расцветают на коже вместо взрыва гребаной Вселенной, которая допустила этот немыслимый пиздец. Тело оплетается черными путами и не может вырваться. У Деку на губах улыбка безумца. — Это яд, Каччан. Ты не поверишь — он в воде, которой ты мыл доску. Улыбка безумца, которого лишили кислорода, не подпустив к божественному Олимпу, поэтому он возвел свой. Грязный, порочный, пропитанный ядом, как желтая губка где-то на полу. Рядом с Бакуго. Значит, все спланировано. Конечно же. Яд в воде? Деку, так неожиданно исчезнувший, не смог бы провернуть это в одиночку. Кто-то добавил отравляющее вещество в ведро. Бакуго готов поспорить, что это сделал его «напарник», так вовремя ушедший выбрасывать мусор и что-то задерживающийся. Катсуки так и знал, что в этой школе учатся одни крысы. Катсуки не знает, зачем он думает об этом, пытается найти решение тупой задачки, словно снова оказавшись на контрольной по математике. Катсуки не знает, почему ему не похуй на все это, когда смертный приговор для него почти приведен в исполнение. Но хуй тупому Деку, а не вершение сраной, никому нахер не сдавшейся «справедливости». Кто-то сегодня умоется в крови. Это точно будет не Бакуго Катсуки. У него по венам течет лава, которой он сожжет всех на своем пути, и впереди его ждет судьба бога в этой спятившей эре героики. Золото в веках. Лучший из лучших. Он знал, что так и будет, еще когда делил с Деку все, что имел. Иначе и быть не может. Бакуго пиздецки неправ дважды. — Будешь стоять здесь и смотреть, как я подыхаю, чертов Деку? — даже в этой ситуации Бакуго умудряется скалиться. Просто потому что знает, что не умрет. Не может подохнуть, тем более — так. Как павший на колени грешник при виде дьявола, пришедшего по его душу. Убожество, заслуживающее своей киноленты. — Может быть, я наврал тебе про яд. Какая разница, — Деку улыбается искренне и светло — не так, как будто слетел с катушек окончательно, а словно ничего из ряда вон происходящего не происходит. И ничего, включая его исчезновение, не было. Просто Бакуго ловит какой-то триповый сон. Вот только раньше уродливое нервное искривление губ Деку вызывало лишь рвотные позывы и жалость у всех, кто видел это ничтожество. Деку не умел улыбаться. Значит, все, что происходит, реально. Он ловит от этого самый натуральный кайф, о котором мечтать нельзя было. Реальность для Бакуго такая мерзкая, что хочется — снова — лишь проблеваться ей в ответ. — Ты же все равно умрешь не от этого. Поэтому он делает шаг вперед. Поэтому Бакуго орет на пределе севшего голоса, когда внутри вместо вечного привычного жара наступает могильный холод: — Ты бы никогда не смог победить меня, гребаный ублюдок! Первый удар приходится в голову. ...и все-таки мать была не права, когда говорила, что он — мразота, не умеющая делиться. Привело это, правда, к фатальному пиздецу. К безумию. К крови на сраных белых стенах, которая сохранится там навсегда — в маленьких трещинках, в памяти идиотки, что первая откроет дверь класса и обнаружит «сюрприз». К последнему дележу между двумя заклятыми друзьями: никому никакой славы, вечности, героики, света и всего того, чего они оба так страстно желали всю свою жизнь. Никому не достанется мечта. Справедливо. «С друзьями нужно делиться». Катсуки оказался полным неудачником. Разрушенные мечты, разрушенная жизнь. Ничтожность и убожество. У Бакуго нет будущего, потому что его нет у трупов. Само имя «Бакуго Катсуки» сотрется из памяти людей и утонет в черном, грязном небытие, отпечатавшись лишь на могильной плите среди тысячи таких же, полностью одинаковых. Разве что у его будет стоять мать, которую он при жизни называл старой каргой, и реветь, реветь, реветь. Никакие дерьмовые успокоительные тут точно не смогут помочь. Деку все еще будет улыбаться, когда от «друга» останется одно сплошное кровавое месиво, в котором с трудом можно будет узнать человека. Улыбаться, когда скроется. Улыбаться, когда тайно придет на могилу. Смешно — Каччана похоронят рядом с их завистливым мелочным одноклассником, который отлично сыграл свою роль Иуды Искариота, не без помощи покинув сцену. На кладбище нынче дефицит мест. Теперь делить действительно больше нечего. Совсем. Теперь Деку ждет дорога в его собственное загнившее царство мертвых.