Сучечка Морти

Пиздюк заебал. Вечно, блять, ноет. Рик то, Рик се. Рик, какого хуя ты опять убил того мутанта/инопланетянина/непоймичтослапками. - Какого хуя, М-морти?! А такого, что э-эээ-та, мать его, хуета убила бы тебя прежде, чем ты сказал бы "Ножки Дже-эээ-ссики". - А нельзя было просто не лететь туда, где водятся эти т-твари, Р-рик? Нет, блять, нельзя. Потому что только в этом ебучем измерении, на этой ебучей планете, среди этих ебучих тварей дохуища изотопа 222. Хоть жопой жуй. Но тебе ж насрать. Ты готов неделю висеть в космосе вместо того, чтобы заправить двигатель свеженькой темной материей и за пять секунд перепрыгнуть в соседнюю галактику. И вот висим же, блять. Потому что мелкий кусок говна сломал нахер мой бластер после того, как увидел слезы очередного блядского мутанта. Твою мать, это животные, а слезы - это солевой раствор, которым они пропитывают тела своих павших сородичей, чтобы в них не завелись микробы. Чтобы сожрать их потом, Морти!!! Нет, блять. Я плохой. Я придумал это, чтобы перестрелять бедненьких, блять, несчастненьких мутантов и завладеть всем 222-ым изотопом на планете. И этот ебаный любитель гуманности берет мой бластер и херачит его об камни. Мутанты слетаются над нами в отвратительный жужжащий комок, и нам приходится валить в тарелку, пока нас не сожрали. Ебать мой хуй, я бы с радостью оставил пиздюка на планете... вытирать слёзки мутантам. Но его мать мне голову открутит. - Тридцать грамм, Морти! Тридцать ебаных грамм ебаного урана! - я ору на пиздюка, и он кусает губы, чтобы не разреветься. - Нахуй ты это сделал, Морти? Тридцать грамм урана - это тридцать тысяч световых лет, Морти! А нам надо пролететь девяносто! Ты, блять, считать умеешь? Тупой кусок вонючего говна! Парень усиленно прячет глаза, наполненные слезами. Еб твою мать, Морти. Я достаю свою фляжку. Водка льется прохладным потоком по моему горлу, и это, блять, лучшее ощущение в моей жизни. По крайней мере, когда я бухой, мне почти насрать на косяки моего пиздюка. Когда я в слюни, я практически люблю его. Не глядя, я смешиваю компоненты топлива. Мальчишка шмыгает носом. Сопливая девчонка, ей-богу. Толку от него меньше, чем от пьяного кузнечика. - Подай отвёртку, - командую я. Пиздюк роется в бардачке тарелки, я терпеливо жду. Потом откручиваю болты на внутренней крышке двигателя, чтобы залить туда топливо. Нажимаю на красную кнопку, и тарелка делает гиперпрыжок. Ну как... Прыжочек. Как раз хватило, чтобы сменить измерение. А ещё херачить до Млечного пути. Не неделю, но дня три точно. Я ставлю автопилот, прячу пустую флягу, достаю целую бутылку. Включаю музыку. Три дня бок о бок с пиздюком, Господи, за что. Водка вкусна, как никогда. Морти смотрит на меня, думая, что я не вижу. А я, блять, делаю вид, что и в самом деле не вижу. Потому что мне совершенно неохота спрашивать, какого хуя он пялится. - Какого хуя ты пялишься, Морти? Неделю назад я замечаю это впервые. - Я похож на сиськи Джессики, Морти? - Н-нет... - мелкий уебок краснеет, будто его застали за дрочевом. - Я просто с-смотрю, как т-ты... делаешь этого робота, ну, чт-тобы тоже научиться... Ага. Научиться. Скорее я научусь делать фуэте, чем ты - роботов. Но все же. Все же я встаю, достаю тот же набор деталей, что лежит на моем столе, пару отвёрток и кладу весь этот хлам перед Морти. - Вперёд. Нет, я, конечно, не столь утопично мыслю, чтоб надеяться, что кусок отсталых Джерриных генов продолжит мое дело... Но пиздюк сам напросился. А вдруг. И он честно пытается повторять за мной. Я специально делаю всё крайне медленно, чтобы он успел. Но он не успевает и дико тупит. Берет не ту отвёртку, пихает не то и не туда. Я матерюсь и сажусь напротив него. И начинаю учить, как мамаши учат годовалых младенцев жрать с ложки. Беру своей рукой его руку и направляю ее, куда надо. Да ещё и объясняю при этом. Дело не доходит даже до подключения микросхемы: Морти внезапно вырывает свои задрожавшие руки, вскакивает и выбегает нахуй из гаража, роняя по пути мебель. Вот что, блять, это было?! У меня есть пара вариантов, один из них заключается в том, что мой внук имбецил, которому нечем заняться, а второй меня совершенно не устраивает. Но я кладу на эту проблему огромный вонючий хуй. Потому что я, блять, не нянька, чтоб с истеричными подростками возиться. С тех пор он смотрит мне в спину. Я чувствую этот ебучий взгляд, он жжёт мне ребра. Стоит мне обернуться, и глаза устремляются куда угодно - в окно, на собственные ботинки, в тарелку с омлетом. Лишь бы не встретиться взглядом. И мне от этого тошно. Потому что мне нахуй не нужен влюбленный в меня внук. Вот в пизду не пришился. - Рик, я... я есть хочу. Твою ж мать. - Морти... Не знаю, заметил ты или нет, но мы с тобой в ебучем космосе, на полпути из одной галактики в другую. И здесь нет ебаных кафе, уж извини. И да, в том, что мы сейчас в космосе, виноват ты, маленький кусок ебучего говнеца. Вроде максимально ласково сказал. Но мальчишка все равно надулся. Отвернулся от меня и уставился в окно. Ладно, хотя бы не будет меня терзать этими своими взглядами исподлобья. ...И ведёт себя теперь, как будто я ему чего наобещал. Принеси-подай - окей, не вопрос. Иди нахуй, не мешай - тоже всегда пожалуйста. Но стоит попросить его о серьезной помощи, типа подержать штурвал, пока я прикручиваю батарейку к лазерной винтовке взамен севшего аккумулятора - хер тебе. Как будто я вместе с ним вступил в секту ебучего непричинения зла насилием. Мегасемена в жопу засунуть не отказался, хоть и ныл, что ему больно. А вот пристрелить злоебучего таможенника - залупился, мать его за ногу. Ну и кому нужен такой помощник, от которого толку не больше, чем от грудничка в памперсах? - Что? Черт, я, оказывается, бормочу тут вслух, как долбаный старый маразматик. - Если... если я тебе не нужен, выкинь меня прямо в космос, Рик. Надоели твои вечные заскоки... И эти убийства, сколько можно, я не хочу быть террористом, Рик! Начинается. Я поворачиваюсь и, пожалуй, впервые за гребаную неделю вижу глаза. Блядские глаза моего блядского внука, решившего устроить истерику в самом начале ебучего трёхдневного полета. Террористом он, видите ли, не хочет быть. Да куда уж тебе. Пиздюк-террорист, вы вообще о таком слышали? Ха-ха. Я уже порядком набубенился, и мои уши как-то сами собой пропускают всю эту чушь, которую несёт этот мелкий уебок. Вместо того, чтобы слушать, я просто смотрю на дрожащие губы, с такой ненавистью произносящие мое имя. Вот же срань. Никогда бы не подумал, что такая срань может произойти со мной. Наверно, я и в самом деле нехило ужрался, раз решил наклониться и поцеловать этого крысеныша. Да ещё запустить пальцы ему в волосы. У пиздюка такие мягкие волосы. И такие нежные губы, черт меня дери. Отстраняясь, я снова смотрю в его глаза. Он медленно поднимает опущенные во время поцелуя ресницы. И смотрит на меня без всякого страха или удивления. Как будто я ему приснился. Или он в кино. Просто смотрит и все. Мое собственное сердце делает то, чего я от него совершенно не ожидаю: замирает, а потом падает куда-то вниз, а голова начинает кружиться, а перед глазами все плывет... В следующую секунду я открываю глаза и вижу перед собой звезды. А потом - лицо Морти. Бледное, как обшивка моей тарелки. А глаза красные, как будто ревел. Девчонка, ей-богу. - Что... что случилось, Морти? - Хер его знает, Рик, но ты вроде как в обморок упал... Я сперва не знал, что делать, а потом нашел аптечку и сделал укол нитроглицерина. На всякий случай, - пиздюк разжимает кулак, и из него выкатывается и падает на пол пустой шприц. Морти плачет и закрывает лицо руками. Я обнимаю его и прижимаю к себе. Он весь трясется от слез, и я глажу его по спине. Старый пёс Рик Санчез словил сердечный приступ, а пиздюк всадил в него шприц с нитроглицерином. Хорошо хоть, у меня пониженное давление, а не то бы мне пизда. Хорошо хоть, он не знает, что нельзя колоть нитроглицерин при повышенном. И не думал об этом, набирая лекарство в шприц и, бог знает как, всаживая иглу мне в вену. Я глажу его мягкие вьющиеся волосы и заплаканное лицо, и он наконец-то улыбается мне. Берет меня за руку. - Чё как... сучечка, - шепчу я, глядя в его глаза. Нет ничего прекрасней влюбленных в тебя глаз, особенно если перед этим хорошо бухнул и чуть не помер. - Рик... Губы дрожат и криво улыбаются. Открываются, чтобы что-то сказать. Но не успевают. Потом послушаем, три дня ещё времени. Я снова тяну его к себе. Какие нежные губы, кто бы, блять, мог подумать. Не словить бы ещё один, мать вашу.