Невозможность

[AU, где Лидия вместо Марины — сестра Гусмана] Лидия не боится ни злости, ни ярости, ни презрения. Они с Гусманом так много раз проходили эти стадии, одна за другой, что пугать ее могут лишь противоположные проявления чувств. Провоцирует ли она его намеренно? Да, конечно, да — но лишь для его же собственного блага. Когда-нибудь он поймет, обязательно. И, может, даже будет благодарен ей — впрочем, уж скорее он ощутит лишь горечь, но разве ему впервые?.. — Ты что, мне назло это делаешь? — раздраженно спрашивает Гусман за завтраком, едва они с сестрой остаются одни: отец не успевает и чашки кофе выпить, как звонит его телефон, а мама стоит у окна и задумчиво глядит в никуда, углубившись в свои мысли. — Что на этот раз? — привычно вздергивает подбородок Лидия: Гусман ненавидит, когда она дерзит ему. В последнее время она только этим и занимается. — Ты таскаешься с этим отребьем, — обвиняющие нотки в голосе брата не способны замаскировать истинную эмоцию: ревность. — Даже имени его не помню! — Самуэль? — услужливо подсказывает Лидия. — Или ты о его старшем брате, Нано? — Господи, Лидия, ты что, совсем обезумела? — цедит Гусман сквозь зубы. — Ты забыла, чем все закончилось в прошлый раз? — Я соблюдаю осторожность, — скалится в ответ сестра, испытывая какое-то садистское удовольствие от боли, которая застывает в глазах брата. Гусман всегда так выдержан, так насмешлив, но у нее всегда есть в запасе что-то, что пробьет брешь в его броне. Она — его самая большая слабость, и это кошмарно неправильно. Он и сам знает, чувствует, но никогда не признает этого по своей воле — ему пути назад не будет аж до самой черты, переступив которую возвращаться уже не захочет, да и не сможет — Лидия сама ведь вцепится ястребом, не отпустит, выпьет его душу до дна и заполнит тем ядом, которым и сама полна до краев. А ей ведь довольно уже одной себя, обреченной, потерянной — Гусмана она за собой в ад тащить не желает, и потому делает единственное, что может его спасти — отвергает его, отталкивает, причинять всю боль, которую только сможет, только бы он не утешал ее ласково, не согревал по вечерам в объятиях и не целовал в висок тем слишком долгим, полным тоски и томления поцелуем, который уже случался не раз. Испытывать тягу к собственному брату — грязно, постыдно, неправильно. Знать, что брат разделяет твои чувства — страшно, тревожно, волшебно и совершенно недопустимо. Болезненная близость оборачивается одержимостью всего за одно мгновение — Лидия его не допустит, Лидия не даст Гусману упасть так низко, откуда уже не подняться. А сама она падает — смело, отрешенно, не задумываясь о том, к чему это приведет. Гусман вынужден разжать руки и наблюдать за тем, как она летит в другие руки — они подхватят ее не так бережно и не так умело, они ведь наверняка причинят ей вред… У Самуэля руки горячие, липкие, нетерпеливые — он торопится каждый раз, когда ее видит: урвать поцелуй, рассказать о себе, расспросить о том, как прошел ее день, забраться тревожными пальцами ей под юбку… Он мог бы быть милым, если б не был в нее так отчаянно влюблен — Лидия ответить взаимностью не может и потому Саму быстро начинает ее раздражать. Нано другой — грубый, агрессивный, привыкший получать желаемое. Его животная сила порой подавляет Лидию, заглушает ее собственные низменные желания и ей даже кажется, что Гусман и Лу неплохо смотрятся вместе. Кажется до тех самых пор, пока Гусман и сам не начинает так считать и становится к Лу слишком внимателен. Лидия медленно, но верно впадает в тихую ярость, в безмолвное безумие ревности, не в силах заметить, что Гусман бьет ее тем же оружием, которым она поразила его. Она понимает это слишком поздно — в то самое утро, когда они завтракают один на один, и с ее губ внезапно срывается почти презрительное: — Ты что же, в самом деле увлечен этой дешевкой Лу? Гусман на мгновение замирает с вилкой в руке — он ел яичницу; а затем смеется — так искренне, так зло, так триумфально, и вилка падает, звякнув о тарелку. — Не смей! — шипит Лидия, уязвленная тем, что попалась в свой же капкан, но сил вскинуть подбородок и притвориться, что все в порядке, нет, и потому она вскакивает из-за стола и бежит прочь, на улицу. Гусман настигает ее в коридоре, прижимает к стене и хватает за подбородок жесткими пальцами, заставляя запрокинуть голову и взглянуть ему в глаза. — Ты меня не спасешь, Лидия, — говорит он, чеканя слова. — Я не хочу, чтобы меня спасали. Лидия закричала бы, да никто не услышит — они в доме одни, и губы Гусмана жадно приникают к ее собственным, язык требовательно врывается в ее рот, и на этом борьбе конец. Невозможность превращается в грех, а Лидия снова падает в единственно верные и надежные объятия. Только на этот раз иначе — уже не сестрой, а кем-то большим.