Джек

Стюарт, как и полагается Стюарту, точному до неприличия, в ночь на двенадцатое возвращается домой на восьмую минуту после десяти. На лестничной площадке, как и полагается, он выкуривает две дешевые сигареты и две оставляет на грядущее утро, раздраженно что-то ищет в карманах своего пальто, пока взмокшие пальцы не цепляются за металлический ключ от квартиры. И все это время Стюарт, конечно же, не сводит взгляда от наручных своих часов – он не должен опоздать. Это еще около семи минут, без двенадцати секунд, если быть точным.  Стюарт никогда не опаздывает. Еще два оборота крошечных стрелок на циферблате Стюарт тратит на мятный леденец, который он получил на сдачу в одном из магазинов сети 24/7.  Стюарт не умеет опаздывать... * Стюарт живет в темной крошечной квартирке на шестом этаже, просто потому что на шестом этаже дома напротив живет Джек, тот самый Джек, который ничего об этом не знает. Это очень удобно. Особенно Стюарту, которому очень нравится наблюдать за Джеком. За Джеком очень несложно наблюдать - в отличие от его соседки Аманды, в его квартире очень просторно, а на всех четырех окнах, которые, между прочим, выходят на сторону Стюарта, не висят шторы. И это правильно. По крайней мере, так думает Стюарт. И думает постоянно: когда надевает свежевыглаженную рубашку, когда заваривает зеленый чай с бергамотом и мелиссой и наливает его в кружку с треснутым донышком, когда удаляет сообщения от сестры на автоответчике. Постоянно думает. И сейчас, когда пытается вставить ключ в замочную скважину, он тоже думает. Ведь, если Стюарт не будет думать о таких вот смешных мелочах связывающих его и Джека, что живет в доме напротив, он будет думать о времени. Думать о времени, на самом деле очень и очень вредно для здоровья, особенно точному до неприличия Стюарту.  Так однажды сказала Аманда. Стюарт запомнил. И еще половина от половины полного оборота минутной стрелки, пока он открывает входную дверь.  Стюарт не должен опоздать, ведь если он опоздает, то не увидит Джека.  * На часах – первая минута второй половины от десятого часа. Вечер.  Темный и тесный коридор квартиры встречает его ярко-желтым взглядом кошачьих глаз. Кошка лениво следит за мужчиной, а потом неслышно удаляется в дальнюю комнату.  Раздевшись, Стюарт направляется в ванную комнату – вторая дверь слева по коридору – и умывается холодной водой, с каждой каплей, что падает на дно, провожая серую пыль, оранжевый уличный свет, одиннадцатый жаркий день. Он не выключает воду – она продолжает бежать; с громким бульканьем холодной водой захлебывается сливное отверстие, глотающее острый и жидкий холод. Стюарт этого не видит - в ванной отключен свет.  Тридцать три минуты. Стюарт любит темноту, густую и липкую, затыкающую пустые углы квартиры и вытекающую из нараспашку открытых окон в темную, заляпанную оранжевыми огнями фонарей, синь пустых улиц. Жить в темноте очень удобно. Особенно ему, Стюарту, которому очень нравится наблюдать за Джеком, тем самым Джеком, в чьих окнах всегда огни, тем самым Джеком, что не знает, что он под прицелом. И это, пожалуй, правильно. Джеку не обязательно это знать. Так думает Стюарт. Постоянно думает. И даже сейчас, когда он включает кран на кухне и меряет температуру шумящей воды пальцами, когда наливает в стакан апельсиновый сок, когда, закатывая рукава новой накрахмаленной рубашки, направляется в сторону гостиной, он тоже думает. Обо всем и ни о чем одновременно. Это приятно. В голове, считает Стюарт, не должно быть пустоты.  Стюарт любит думать. Это единственный доступный для него способ наполнить себя изнутри. Чувствовать сладковато-горький вкус апельсина на языке - и не быть пустым. Слышать бьющую по ушам мерным гулом воду - и не быть пустым. Заполнять пустые полки в темном шкафу собственного подсознания незначительными мелочами - и не быть пустым. Джек – это приятная мелочь, на самом деле. Та самая мелочь, которая очень нравится Стюарту. Та самая мелочь, которой забиты все полки его подсознания, обклеены все стены, проветрены все углы и трещинки на потолке. И на этом – хватит.  Тридцать шесть минут.  В гостиной темно и пусто и тяжело дышать. А под босыми ногами, выдавая фальшивые ноты, глухо и печально  скрипят старые половицы. В гостиной словно плещется вода, она стекает по голым стенам, заливает уши, забивает открытые углы. И он слышит ее – в голове. Он настежь распахивает плотные темные шторы, впуская в комнату желтовато-теплый, но холодный свет уличных фонарей. Стюарт медленно опускается на расположенный в центре комнаты стул, снимает футляр, висящий на спинке, и достает бинокль.  Под спиралевидной батареей восседает кошка и беспечно внимает бессмысленным манипуляциям своего хозяина. Ей не интересно. В конце концов, нет ничего интересного во всем том, что делает Стюарт. Так думает кошка. Та самая кошка, которая чертовски хорошо знает светловолосого мужчину, что каждый день наблюдает за Джеком.   Стюарт с некой отстраненностью смотрит на часы и выжидающе отслеживает путь крошечной длинной стрелки на циферблате, пока та не закончит круг. После он подносит к глазам бинокль и покидает квартиру, заполненную шумом ледяной воды и вкусом апельсинов на шершавом сухом языке, мгновенно врываясь в яркие огни квартиры Джека.  Тридцать девять минут. Джек возвращается домой.  * А мужчина из дома напротив, как ему и полагается, пунктуален до отвращения и зубовного скрежета и до противного предельно точен - он возвращается домой между десятью и одиннадцатью, в тридцать девять минут. Стюарт отдает ему должное. Ему нравятся пунктуальные люди. В коридоре Джек разувается, проходит на кухню. На столешнице стоит кувшин с водой. Джек по привычке выпивает стакан почти сразу и еще треть от него маленькими глотками, пробуя безвкусную жидкость и растягивая минуты от одиннадцати к послеполуночи; он чувствует себя целостным, собранным, по молекулам в крови восстановленным. Из буфета достает немного птичьего корма и отсыпает себе в ладонь. Джек устраивается в своем кресле – оно, наверное, приятно скрипит. Склевывающая с ладони корм канарейка теплая, почти горячая и очень довольная. Джек осторожно приглаживает распушенные желтые перышки на ее грудках, чувствуя в замерзших пальцах будто бы постукивание игральных костей во влажной глубине металлической клетки.  Ближе к двенадцати Джек читает. Немного. Недолго. Несколько бумажных отворотов переплета Мураками и иероглифов от его рук, зацепившихся бы извне и там оставшихся в качестве тепла на послеполночь. Ночь его не тревожит. Джек выпивает оставшиеся две трети воды, отключает в квартире свет и уходит в спальню. В квартире холодно, и не работают батареи. Мужчина спит под теплым одеялом и все же мерзнет. Снаружи. Внутри – тепло, там все еще тлеют остатки фраз, пропечатанных кровавыми чернилами на сердце. И так каждый день. От послеполуночи первой до второй и дальше. И это правильно. Так думает... кто-то. А Стюарт, уже вернувшись в свои темные четыре стены, выключает воду и идет спать. На сегодня – хватит.  * И эта история повторяется каждый день, почти минута в минуту.   Всегда остаются все те же две на одного выкуренные сигареты на лестничной площадке и две – на завтра, мятная горечь леденцов вместо монет в карманах пальто, новое сообщение от сестры, которое он удаляет, не прослушав, апельсиновая желчь на сухом языке и вода, почти заливающая босые ноги. А напоследок - спиралевидная батарея и желтоглазая кошка. Та самая кошка, которой ничего не интересно. В конце концов, нет ничего интересного во всем том, что делает Стюарт, также как и нет ничего интересного в Джеке, который не знает, что он под прицелом, и ничего, совсем ничего, об этом не знает. Так думает кошка, а, может быть, еще и канарейка мужчины из квартиры в доме напротив. И на этом, пожалуй, все. Хватит.