Потерянные души

      Пар от кружки чая струится причудливыми узорами, таинственно меняя свои очертания, каждый раз выдумывая что-то новое. Сбившееся постукивание по клавиатуре иногда разбавляется глотками горячего напитка. Еще пол-листа и свобода. Еще немного и можно как следует отдохнуть. Блуждающий взгляд останавливается на окне, цепляясь за очертания верхушек золотистых деревьев. На дворе октябрь, но солнце время от времени поглядывает из-за дырчатого полотна облаков, заполнивших голубое небо, которое теперь мелькает маленькими осколками. Чуя вздыхает, делает еще один глоток из дымящейся кружки, переводит взгляд на незаконченный документ на экране ноутбука. Чувствует себя не в своей тарелке, вертится на месте, пытаясь выяснить причину. Вот и она собственной персоной.       — Выходи, я тебя видел.       Карие глаза хитро щурятся, а затем в комнату входит Осаму. Пристраивается слишком близко, скучающе вздыхает, наблюдая за работой.       — Тебе не надоело? — тянет руку, самоуверенно треплет рыжие пряди.       — Это должен писать ты, между прочим.       — Больно скучная у вас работенка — в бумажках копаться. Ничего интереснее не придумали? — Надо же, какого он о себе мнения. — И вообще, у нас выходной. Пошли прогуляемся, чувырла, — весело жмурится, наклоняется, чтобы захлопнуть ноутбук. Чуя перехватывает его руку на полпути.       — Через пять минут буду свободен. Жди, — что с ним сделается от одной прогулки?       — Ура!       Сам ничего не делает, да еще и других норовит увлечь в свое безделье. Ладно уж, так и быть. За это он поплатится, но позже. Чуя усмехается собственным мыслям, заканчивает документ, идя навстречу всем «приключениям».

***

      Холодный ветер заставляет разлетаться и путаться рыжие пряди. Ледяные путы все время намереваются пробраться под куртку, коснуться теплой кожи, покрыть ее раздражающими мурашками.       Накахара сильнее кутается в темно-синий шарф, что не так давно был подарен ему Дазаем. Только этот шарф спасает его от холода. Ну ничего. Сейчас зайдут в парк, там не так дует. Бр-р-р…       Широкая людная аллея, усыпанная оранжевым покровом, закопавшим под собой корни тонких стволов деревьев, сводится в одну маленькую светлую точку, обозначаюшую конец парка и начало леса. Солнце едва пробивается сквозь черные прутья веток с рыжей шапкой наверху. Такая светотень дает потрясающее ощущение чего-то сказочного, особенно волшебного. Словно такой красоты не бывает. Осень — прекрасное время года.       — Ну, чем займемся?       На самом деле Чуя сомневается насчет таких прогулок, потому что он, откровенно говоря, не знает, что на них делать. Просто вот так ходить и все? Неужели день пройдет так скучно?..       — Сейчас, погоди, отойдем подальше, — Осаму проходит мимо группы подростков, что искали потерявшегося где-то товарища, манит за собой и мягко улыбается.       «Черт, вот же интриган…»       Парк постепенно избавлялся от асфальтированных тропинок и деревянных скамеек, превращаясь в настоящий лес. Деревья и редкие ели острыми верхушками впиваются в голубое, чуть подёрнутое седыми облаками небо. Вся земля сплошь усыпана еловыми иголками, из-за чего ходить можно крадучись, точно кот. Редкие птицы беззвучно пролетают над ними, тихо хлопая крыльями. Тугой запах бензина и выхлопных газов шумного города сменился тягучим ароматом хвои и сухой листвы. Они шли все дальше и дальше.       Впереди пролегала длинная полоса темной, как ночное небо, реки, через которую перекидывался светлый мост, старый, как сама матушка Земля. Но главным был не мост, который, казалось, готов был вот-вот рухнуть, подняв столбы пыли, державшийся, разве что с божьей силой; и не река, усыпанная редкими желтыми листьями, в которой, словно в зеркале отражалось полотно неба. Главным увлечением внимания Накахары стало место, что стояло дальше реки, прямиком после стены аккуратных елочек, нарядившихся в свои лучшие зеленые платьица. Сквозь их тонкие, издалека казавшиеся палочками, стволы проглядывалось красное одеяло листвы, кутавшее в своих хрустящих складках грибы и шишки.       Не дожидаясь Осаму, Чуя побежал к мосту, устремляя ненасытный взгляд к алеющим пейзажам, в предвкушении дикого восторга. Пыльные доски заскрипели старческим голосом под тяжелыми сапогами. Накахара готов был замереть на середине моста, в ожидании выскочившего страшного тролля из таких родных маминых сказок, рассказывающихся по ночам далекого безмятежного детства. Но поспешил дальше, летя навстречу осеннему ветру, подхватывающему падающие пестрые лоскутки живого пледа. Чуе отчего-то захотелось стать одним из этих листочков-лоскутков. Также спокойно лететь по издерганному неизвестными опасностями пространству; делать немыслимые кульбиты в воздухе, без страха разбиться; и, завершив потрясающее, до замирания сердец неслышной публики выступление, с улыбкой лечь на землю, отдавшись в ласковые объятия Смерти.       Рука скользнула по шершавому стволу одной из зеленых елок. Накахара думает, что этот пейзаж навсегда останется у него в воспоминаниях, когда можно будет возвращаться вновь и вновь, чтобы почувствовать тот же ускорившийся пульс, то же сбившееся дыхание, вырывающееся маленькими облачками пара, чтобы вновь услышать странный шум, закладывающий уши. Вот он, миг жизни, миг лучшего наслаждения в порыве потрясения. В глазах застыл огненный наряд осени, разбавленный редкими коричневыми ветвями деревьев. Этот блеск детской радости придает Накахаре мягкий, уютный оттенок, постоянно скрывающийся под фарфоровой маской злости. И Осаму видит эти истинные эмоции, влюбляясь в Накахару еще больше, еще страстней. Осаму, не без усмешки пользуясь столь прекрасным моментом, нежно чмокает рыжего в щеку и с заливистым смехом убегает, прячась за стволами деревьев от разозлившегося Чуи, пытающегося его догнать. Но кто сказал, что рыжий и вправду злится? Позабыв все свои нормы и приличия в общении с этим чудаком, он позволяет себя усыпать листьями, подбрасывать маленькие шишки в капюшон и карманы куртки, а затем ими же кидаться друг в друга, попадая то в лоб, то в затылок собирающего новые припасы партнера.       Когда Дазай быстрой подсечкой роняет его на кучу листьев, Чуя не торопится дать тому под дых; наслаждается каждой секундой, когда они могут быть вот так вдвоем, без чьих-либо осуждающих взглядов с просьбой уйти в другое место. Дает себя целовать, нежно гладить по щекам, зарываться холодными пальцами в волосы, с трепетом в сердце утыкаться друг другу в лоб, чтобы немного отдышаться, а затем продолжить начатое.       Не всегда им выпадает такой хороший выходной. Иногда они проводят такие свободные деньки, смотря фильмы и прижавшись друг к дружке, сжимая в одной руке кружку горячего чая или какао, а в другой теплую ладошку напарника. Или же валяются целый день на диване в приятной компании такого же сумасшедшего. Но все же лучшим выходным для обоих была прогулка куда-нибудь. Это мог быть случайный билет на поезд в другой город, где главным квестом было вернуться домой; лишняя тысяча на шоппинг или кафе, где они часто заказывали в унисон один и тот же напиток; прекрасная погода для парка аттракционов, где Дазай обычно орет, как резаный, или такая же прогулка в лес, что выпадало еще реже.       — Хей, Чуя, — Осаму пропускает через пальцы несколько прядей, носом утыкаясь в чужой висок.       — Ну чего тебе? — Накахара недовольно открывает глаза, сонно зевая.       Октябрьское солнце пригревает обоих, лениво светит, словно через мутные стекла окон с деревянными ставнями.       — У тебя волосы с листвой сливаются.       Чуя потягивается, удобнее устраиваясь на лесном покрове, снова прикрывая глаза. Он что, спать собрался?       — Что, правда?       Осаму видит, как Накахару разморило и тихо шепчет, оставляя на лбу короткий поцелуй:       — Да, не то слово.       А ведь и правда заснул.       Легкий ветерок ласкает гладкую кожу, мягко приподнимает листья вокруг, что-то шепчет в кронах деревьев. Осаму вытащил из общей кучи лист. Яркий, чуть острый на кончиках, его цвет нежно переходил из светло-желтого в ярко-оранжевый, а ржавые пятна только добавляли ему необычности. Дазай аккуратно положил лист на куртку Чуи. Затем еще один рядом, а потом еще и еще, покрывая Накахару с ног до головы самыми яркими листьями, что он находил в ближайшей округе. Осталось только местечко в области сердца. Осаму задумался над тем, что здесь нужно что-то покрасивее, и осмотрелся. С веток дерева под которым они лежали, то и дело открывались и мягко планировали разнообразные листья. Но это все не то… Хотя нет! Дазай приподнялся и, тихонько шурша рыжим ковром под ногами, подошел к другому дереву. Там, высоко вверху, притаился маленький огонек. Осаму вспоминает, как давно он не лазил по деревьям. Кажется, это было еще в шестнадцать? Да, и тогда он свалился прямиком на проходящего мимо Чую. Инцидент был самым захватывающим…       Неожиданно огненный цветок, на который так смотрел Осаму, с порывом ветра оторвался от тонкой чёрной ветки и полетел в сторону. Отлично, на дерево он сегодня не полезет. Дазай проследил, куда упал лист, прошуршал за ним. Взяв в руки, повертел и выправил один помятый красный кончик. Да, этот лист определенно отличается от других. Если в округе хрустящий покров пестрел ярко-рыжими и желтыми, будто солнце, листьями, то этот огрызок алого полотна являл себя миру в бордовой мантии с мелкими точками черной смородины, настолько маленькими, будто звезды в ночном небе.       Осаму приглушенно прохрустел к спящему Чуе и аккуратно опустил пунцовое сокровище в пустующее местечко. Вынул телефон из кармана, пару раз щелкнул на память. Перебрал всевозможные варианты дальнейших действий и побрел фотографировать алеющие виды, что сплошь окружали его со всех сторон.       Через пару десятков снимков Осаму, довольный собой, вернулся назад и лег рядом с Накахарой. Удивительно, что тот еще не проснулся и даже не перевернулся на бок во сне, что понесло бы за собой печальные утраты.       Стоило Дазаю на минуту закрыть глаза и почти придаться счастливым окутывающим снам, как слева очень громко чихнули, что послужило взлету испуганных птиц с ветки соседнего дерева. Чуя открыл глаза, оглядел себя, насколько это было возможно.       — Это что? — с недовольством спросил он, удивленно взглянув на свое лиственное одеяние.       Осаму приподнялся на локтях, оперся щекой о руку и, как ни в чем не бывало, улыбнулся.       — Бесплатные погребальные услуги, — за такую милую рожу можно нехило схлопотать, но Накахара с достоинством держится.       Чуя, не теряя минуты, упирается руками в плечи Осаму, роняет его обратно на листву, ложась сверху. Часть листьев, пазлом лежавшая на нем, тут же разлетается в разные стороны, оставляя только алый лист и еще пару «оранжевых солнышек».       — Ты что, похоронить меня решил? — глаза с льдинкой угрожающе щурятся, опасно нависая над потерявшим самоуверенность Дазаем, заглядывают в самые глубины.       — Надо же, — Осаму тут же прячет секундно охватившую его неловкость за маской упрямого контроля. — Я думал, что до зимы, как минимум, месяц, а у тебя в глазах уже целые морозные просторы да снежные бури. Вот же сволочь, всегда найдет, что ответить. Чуя не без удовольствия усмехается, сплетая вместе пальцы левой руки и запуская правую в каштановые волосы. Накахара мягко припадает к губам напарника, на что получает взаимный ответ, целует с языком, проводя по ряду зубов, срываясь в короткий танец. Едва отлипнув друг от друга, безуспешно пытаются отдышаться, хватая ртом спасительный воздух.       Еще полгода назад, когда Осаму предложил ему встречаться, Чуе было чуждо все это. Держания за руки, частые и совершенно искренние объятия, поцелуи, прогулки вместе, беспокойство друг за друга, внимание и забота. Кто бы мог подумать, что всегда серьезный и агрессивно настроенный Накахара будет смущаться от простого поцелуя в щеку? Откуда Чуе было знать, что вечерами, запиваемыми дорогим коллекционным вином, ему не хватало чьей-либо компании или тех же глупых и совершенно ничего не значащих шуток про суицид? Да, в какой-то степени он ненавидит Дазая, пытаясь лишний раз подставить подножку или больно укусить во время неспокойной ночи. Но разве Чуя говорил, что не любит Осаму? Верно, никогда.       — Смотри, что покажу, — рыжий с шуршанием снова ложится рядом.       Дазай с любопытством следит за его действиями. Накахара может и умеет удивлять — это Осаму усвоил уже давно. Чуя закрывает глаза, таинственно улыбаясь.       Вместе с этим в воздух тонкими спиралями начали подниматься чуть подрагивающие листья. Ручейки, кружась, зависли небольшими красными кучками, точно разноцветные шары на праздник. На секунду замерли, а затем от одной из них начали отсоединяться тонкие листики-лепестки, которые превращали обычные кучки листьев в прекрасные цветы с сотней лепестков, от макушки светло-красного, а к концу темно-кровавого цвета. Но долго цвести им не пришлось. Немного погодя, будто дав зрителю насладиться своей красотой, они вдруг взорвались праздничными фейерверками, эхом пустив небольшой шум по округе. Не долетев до земли, осколки сего чуда, словно в калейдоскопе соединились в причудливые и замысловатые узоры, явив миру с десяток разных потрясающих комбинаций. Вновь собрались в одной точке и разразились шелестящим алым водопадом, обрушившись с неба кровавым дождем, каким любуются, когда листву сильно колышет ветер, безжалостно скрывая с могучих деревьев. Не успев коснуться оголившейся земли, листья взметнулись стайкой маленьких птичек, похожих на канареек или соловьев, и совершили путешествие в теплые края, оставив за собой в небе лишь точку, которая теперь постепенно возвращалась. Но теперь это были не птицы. Темно-красный силуэт в длинном развевающемся платье с прекрасными, словно живыми крыльями за спиной, приближался. Женщина летела прямо на них, грозя столкнуться с землей. Все ближе и ближе. Еще немного и силуэт из листьев врежется прямо в них. Дазай мельком посмотрел на Чую. Рыжий лишь самодовольно ухмылялся, будто не видел, как женщина несется на них при большой скорости. Вот уже совсем близко, сейчас она…       У самой земли силуэт с крыльями вдруг с шумом рассыпался на две половины, будто его только что разрезали надвое. Это не казалось сном или галлюцинацией. Женщина и правда была. От нее остался ветер, треплющий каштановые и рыжие волосы, разгоняющий пыль, норовящую попасть в глаза. А еще застывшее ощущение волшебного восторга.       Осаму посмотрел на Накахару. Глаза рыжего сияли небесными морями, улыбка очаровывала в бессчетный раз. Даже не верится, что все это придумал он. Но такое старание заслуживает уважения. Солнце, проглядывающее из-за облаков, коснулось двух парней своими теплыми ладошками. Осаму от восторга забыл, что все еще неотрывно смотрит на Чую, который вдруг подавшись вперед, утыкается ему в плечо, вдыхая приятный аромат хвои. Дазай прекрасно знает, о чем рыжий сейчас думает. Осаму, мягко улыбнувшись, прижимает к себе Накахару. Сейчас перед ним совершенно другой человек. Не кусающаяся колючка, которой Чуя обычно являлся, а добрый, отзывчивый парень, готовый прийти на помощь, умеющий любить. Но именно та «колючая» часть делает его самим собой. Единственным и неповторимым. Чуя для Осаму что-то большее, чем просто напарник и любимый человек. Он как ценнейшая вода в знойной пустыне, как спасительный воздух для повисшего в петле человека, как родная земля под ногами, повисшего над пропастью. Чуя — его смысл жить. И если что-то случится, Осаму знает — он просто не выдержит. Зачем ему находиться в этом мертвом мире, если в нем нет маленького рыжего огонька, постоянно маячившего перед карими глазами?       Многие в Мафии подтвердят — Чуя отличный боец и хороший парень, если быть с ним знакомым. Дазай же — надежный стратег и дурашка. По отдельности — они сильны. Но вместе — непобедимы. Осаму был расслабляющим бокалом вина для напряженного Накахары. Чуя являлся его морем, в котором Дазай изо дня в день топился.       Осаму мягко чмокнул напарника в чуть улыбающиеся губы. С шуршанием поднялся и протянул руку, за которую Чуя тут же ухватился. Не отпуская прохладных ладошек, направились в сторону выхода из парка, по пути заведя тему о смешных случаях из жизни. Перебивали один рассказ другим, смеялись до боли в животе и слез в глазах. Наслаждались обществом друг друга и по-настоящему любили.       Говорят, чем дальше в лес, тем фиг вернешься. То же самое можно сказать и про них. Оба, того не ведая, забрели в дремучий лес, сплетенных алой нитью жизней. Оба зацепились за ветви чувств друг друга и завязли в болоте неподдельной любви.       Они — потерянные души. Потерянные друг в друге.