Плата

      «Да воздастся каждому по делам его». Не помню где и от кого услышал это, но в памяти отложилось. Порой до боли в висках эти слова крутятся в голове, отдаются гулким эхом в сознании. Надоедают и надоедают, заставляют задумываться и иной раз даже пробуждают чувство… вины? Да, эта тварь и мучает меня. Как же бесит…       «Да воздастся каждому по делам его». Кажется каким-то бредом. Нет, ну, правда. Кто-то «невероятно мудрый» ляпнул, а глупцы, похожие на бездумное стадо без пастуха, тут же приняли слова за истину и свято верят в них. Религия, вера, церковь и прочая ахинея всегда доставляют одни проблемы.       Бред… И даже не знаю, что кажется мне большей тупостью: то, что в эти слова верят и стараются жить «правильно», или что эта фраза подразумевает «жизнь после смерти». Будто есть «душа», и она будет страдать в Аду, если при жизни ты творил что-то «плохое».       А если копать ещё глубже? Кто будет наказывать душу за проступки смертного тела и слабого разума? Дьявол? Красное чудище с рогами, клыками и вилами? Или же Бог?       Все эти мысли можно назвать красивым словом «философия», но, на мой взгляд, это лишь бессмысленные размышления, созревшие в затуманенном алкоголем или наркотиками мозгу.       Ха, а забавно! О таких глубокомысленных вещах люди и думают только в дурмане. И даже я сейчас держу в руке полупустую бутылку с чёрной этикеткой и белой надписью «Whisky». Бронзовый горький яд завораживающе мерцает в тусклом свете настольной лампы. Я взболтал содержимое бутылки, и оно закрутилось в маленький водоворот. Затошнило. Отрыжка смешалась со скованным иком, и я почувствовал запах съеденного пару часов назад ужина в смеси с терпким ароматом виски.       Я постарел. Пьянею быстрее, похмелье ужаснее, дури в голове меньше. Теперь пью тихо-мирно, дома, без шумной компании. Пью… Зачем? В какой-то момент это стало… необходимостью, что ли. Без бокала крепкого алкоголя вечером не могу нормально спать. Может, это алкоголизм? Кто знает.       Я посмеялся и проложил ладонь к щеке. Горячая. Бездумно, на автомате поднёс бутылку ко рту и сделал глоток. Горло зажгло, но этого я и ждал. Я покривился по привычке и причмокнул, будто вкус виски был приятен.       В ногах, на небольшом круглом коврике что-то пошевелилось. Я сощурился, силясь мутным взглядом разглядеть неизвестное существо. Пара карих глаз смотрела на меня будто с любопытством. Я опять не сдержал глупой усмешки.       — Это ты, Альфа? — зачем-то спросил я.       Голос прозвучал хрипло и тихо, и я громко кашлянул, прочищая горло. Пёс вздрогнул и наклонил голову набок. Чёрные висячие уши чуть приподнялись, делая и без того милую псинку ещё очаровательней.       — Я думал, ты убежала, — мягко сказал я чёрно-белой собаке породы бордер-колли. — Дети жуть как переживали, а ты тут. Нагулялась, а?       Альфа опустила взгляд и тихонько заскулила.       — Стыдно? Правильно. Ты плохо поступила, — я сделал ещё глоток виски. — Плохо… Поступать плохо. Эй, Альфа, а что значит «плохо»?       Я хмуро посмотрел на собаку. Она нерешительно бросала на меня взгляд и тут же отводила его в сторону.       — Не знаешь? Вот и я не знаю. Все говорят: «Плохо то, плохо это». А по меркам чего это плохо? Религии? Законов? Морали? Где эта грань между «хорошим» и «плохим»? Всё ведь относительно, — я почувствовал приступ тошноты и прикрыл глаза, по наивности полагая, что это хоть малость поможет. — Убийство плохо, согласись, Альфа? Но если мать убьёт кого-то, защищая своего ребёнка, её не станут обвинять. Ей будут сострадать. «Бедняжка, такое пережила! Мать героиня!».       Сам не понимая почему, я засмеялся. Негромко, хрипловато. Даже мне мой смех казался совсем не весёлым и выжатым из пальца.       — Всё относительно, Альфа, — прошептал я, — но это не меняет того факта, что я вёл себя «плохо». Всё же, как ни посмотри, а убийство есть убийство. Аморальная игра в Бога. Пха, я даже наслаждался этой игрой некоторое время. Представляешь, какой у тебя омерзительный хозяин?       Собака опять жалобно заскулила, но я не хотел смотреть на неё. Не хотел погладить, чтобы она замолчала. Не хотел ничего.       За мутной пеленой алкогольного тумана я видел его… Мужчина с чёрными усами на жирном лице, реденькими волосёнками и остекленевшими карими глазами. Мой первый труп. Этот ублюдок кинул моего отца с бизнесом. Нам тогда паршиво жилось — денег не хватало даже на еду, приходилось попрошайничать и воровать, а старшая сестра связалась с наркотиками и вскоре пропала с концами. Для отца это стало последней каплей. Сердце не выдержало. Мать не сдалась и тянула меня как могла. В конце концов, мы выбрались из ямы полной дерьма и долгов, но… Я всё равно прикончил того ублюдка. Забил до смерти клюшкой для гольфа, труп порубил на мелкие кусочки и смыл в канализацию. Увидел это в каком-то сериале и решил попробовать. Но там преступника нашли, а мне повезло. Да и только в фильмах и бывает, что подобное раскрывают. В жизни всё куда приземлённее.       Я много задумывался о своём поступке. Точнее о мотиве. Убийство из мести… По большей части так оно и было. Возможно, это стало бы неплохим оправданием, если бы не одно «но». В момент, когда я занёс клюшку и с силой ударил ту свинью по голове, мной не управляла злость или ярость. Мой разум был ясен и холоден. А когда я резал его жирное тело на кусочки, было чувство, будто разделываю мясо на рагу. Не было удовлетворения, не было отвращения, не было страха. Я просто сделал это, потому что хотел. Давно хотел в глубине души.       Я не выслеживал этого мужика, просто случайно встретился с ним в супермаркете. Судьбоносная встреча, я бы сказал. Убийство планировалось не так уж долго. Всего неделя, чтобы собрать основные данные и подгадать удачное время. К моему удивлению всё прошло гладко, как по сценарию. Это единственное, что меня тогда по-настоящему радовало. Я не хотел огорчать мать, попав в тюрьму.       — Альфа, а ведь я до сих пор не чувствую угрызений совести за тот раз, — задумчиво пробормотал я. — Никогда не чувствовал. Хотя, наверное, не соверши я то убийство, не стал бы тем, кем я являюсь сейчас. Наёмник… Хотя мне говорили, что это моё призвание. Призвание убивать. Смешно, да, Альфа? Но стал бы я что-то менять, будь у меня шанс? Вопрос хороший и ответ очевидный. Стал бы, определённо стал бы.       Со стороны коврика послышался шорох и краткий стук когтей по полу. Я усмехнулся, начал слабо бить бутылкой по своему колену и притоптывать в такт.       — Ты единственная, кто знает об этом. Ни Ханна, ни Оливер, ни тем более малютка Джой. Как ты себе это представляешь? Семейный ужин, все делятся тем, как прошёл день, и тут очередь доходит до меня. «Знаете, сегодня пристрелил одного парня. Не подумайте, он был плохим человеком. Папочка совершил хороший поступок. Дорогая, я отлично заработал на этом дельце. Съездим в Швейцарию?». Идиотизм, какой идиотизм.       Горло сдавило плотным, колючим обручем. Я с трудом сглотнул. В висках заболело. Я почувствовал, как в уголках закрытых глаз стало влажно.       — Сижу тут, рассуждаю о «добре» и «зле». Кажется, я просто пытаюсь найти себе оправдание. Но нет тут никакого оправдания, — голос сорвался и дрогнул. — Я хотел подарить Ханне и детям хорошую жизнь, а лучшего способа не нашёл. Идиот, мерзкий кусок трусливого дерьма…       Я усмехнулся, не обращая внимания на скатывающиеся по щекам слёзы. В груди всё закручивалось узлом, в голове так и мелькали жуткие картины моих «трудов». Сейчас даже алкоголь не притуплял эти кошмары.       — Альфа, я чувствую его, — мой голос был едва слышен за звуком частого постукивания ботинка о пол и плесканием виски в бутылке. — Зловонный, леденящий кровь запах склепа. Смерть… Эта сука дышит мне в затылок уже давно, но сейчас я ощущаю её холод как никогда остро. Я шарахаюсь каждого шороха в доме, как параноик оборачиваюсь на пристальный взгляд в спину, но там не оказывается никого. «Да воздастся каждому по делам его»… Каким бы бредом мне ни казались эти слова, но кажется, всё так и есть. И моя кара совсем близко. За всех тех, кого я лишил жизни, за тех, у кого я отобрал родных и близких, за все пролитые слёзы над бесчисленными гробами, за кровавые деньги… За всё… Я отплачу за всё сполна.       К безвольно повисшей с кресла руке прикоснулось что-то прохладное и провело линию по внутренней стороне ладони. Я вздрогнул. Дорожки слёз уже стали высыхать. Мгновение слабости прошло, и пришло некое подобие успокоения. Я приоткрыл глаза, но взгляд был мутным от остатков слёз.       — Альфа, — хрипло позвал я своего сегодняшнего священника. — Знаешь, думаю, я даже готов к этому. Я творил много дерьма, но в жизни было много и хорошего. За это я тоже готов заплатить. Те минуты счастья, что освещали мою прогнившую тёмную жизнь, стоили всего.       Женитьба на Ханне, рождение Оливера и Джой. Помню, как мой мальчик окончил школу и поступил в хороший университет. Я гордился им. У него появилась замечательная девушка, и, кажется, Оливер по-настоящему счастлив. Жаль, что не увижу, как Джой пойдёт в школу, но я успел научить малютку ходить и кататься на велосипеде. Ханна, моя милая Ханна… Я хотел бы увидеть рождение нашего третьего ребёнка, но, боюсь, не выйдет. Жаль, очень жаль.       Хотел бы я что-то изменить. Хотел бы отсрочить неизбежное. Но я понимаю, каким-то животным, первобытным чутьём понимаю, что сегодня, в эту самую ночь всё и закончится. Необъяснимое, непередаваемое никакими словами чувство. Облегчение, смешанное с горьким сожалением. Но уже поздно в чём-либо раскаиваться и терзаться чувством вины. Прошлого не исправить.       Я потёр глаза, убирая из них муть, шумно выдохнул и поднёс бутылку ко рту. Но рука замерла на полпути. По позвоночнику пробежал холод, в районе солнечного сплетения будто тоже похолодело и стало пусто.       — Аль…       Договорить я не смог. Во рту внезапно пересохло. Собака сидела напротив меня на коврике, наклонив голову набок. Но вместо вечно тёплых и любопытных карих глаз зияли чёрные пустые глазницы. Белая шерсть посерела и местами окрасилась в бордовый цвет засохшей крови. Я почувствовал тошнотворный запах гниения.       Собака поднялась на лапы. Моё тело отказывалось шевелиться, парализованное шоком и ужасом. Альфа опустила голову вниз, утробно заскулила, хотя звук больше походил на скрип старой двери. Тёмная дымка окутала небольшое тельце, словно шёлковое покрывало. Росло вверх, всё выше и выше, принимало форму… человека? Я неотрывно смотрел на пугающую метаморфозу, а когда она достигла своего финала, все остатки кислорода вышибло из моих лёгких. Холодный пот побежал по вискам и шее.       Передо мной предстала она… Такая, какой её и рисуют в старых, безвкусных фильмах ужасов. Чёрное рваное одеяние, огромная коса с тёмной рукоятью и зазубренным, ржавым лезвием, и скрывающий лицо капюшон. В комнате похолодело. Мне казалось, что всё покрылось инеем от этого могильного холода.       Моё дыхание было хриплым и слабым, а она стояла напротив меня, не двигаясь и не говоря ни слова.       — Аль… Альфа… — я не понимал, зачем пытаюсь позвать свою собаку. — Она… она умерла, да?       Фигура в рясе медленно кивнула. От шока я мог лишь усмехнуться. Дрожащая рука, наконец, донесла бутылку виски до моего рта, и я жадно сделал глоток. Потом ещё один и ещё, пока приступ тошноты не остановил.       — Как и говорил, — прошептал я и поставил бутылку на пол, — ты здесь. Хотелось бы думать, что я допился до белой горячки, но… Значит, сейчас да? Платить сейчас?       Фигура снова медленно кивнула. Шок и страх притупились. Мной завладело отчаяние. Глаза защипало, отчего я взбесился и с силой потёр их пальцами. Я ведь не такой слабак, знал ведь, что так всё и закончится.       — Слушай, а скажи, что ждёт меня дальше? Ад, я думаю, — усмехнулся я невесело. Она опять кивнула. — Такой омерзительный тип как я другого и не заслуживает.       Фигура стояла неподвижно, лишь края её рваного одеяния чуть развевались от потоков холодного воздуха, исходивших откуда-то изнутри властительницы царства мёртвых. Я не мог сдержать смешка, когда поднялся на ноги и тут же, пошатнувшись, едва не упал обратно в кресло. Всё плыло и качалось. Тошнило, содержимое желудка стояло поперёк горла. Неплохое состояние для смерти. Как это будет, интересно? Ну, думаю, врачи решат, что я умер от отравления алкоголем. Или от старости не выдержало сердце. Да, неплохое состояние.       — Я не могу просить о чём-то, но всё же рискну, — алкоголь окончательно убил во мне остатки страха. Фигура никак не отреагировала на мои слова. — Я не псих и просить помиловать не стану. Отсрочить… Смысла в этом никакого нет. Я уже давно чувствую тебя, так что смирился. Я готов расстаться с этим миром. Даже к Аду и мучениям готов. Только прошу об одном — дай попрощаться с родными. Десять минут и…       Я оборвал просьбу на полуслове. Фигура, не касаясь пола, приблизилась ко мне. Мне пришлось задрать голову, чтобы смотреть на скрытое капюшоном лицо. Тонкая рука приподнялась, и из складок рясы появилась полупрозрачная худая кисть с длинными пальцами и сморщенной, иссушенной кожей. Уже второй раз меня парализовало. Кажущаяся хрупкой рука легла мне на плечо, а фигура опустила голову к моему уху.       — Наивный, — хриплый, скребущий голос пробирал до самых костей, — я пришла не за тобой.       Тяжесть руки на плече исчезла. Воздух в комнате нагрелся, и гнетущая атмосфера пропала. Я не слышал ничего, кроме гула крови в ушах. Не чувствовал ничего, кроме разрывающей на куски боли в груди. Не знаю, сколько так прошло. Может мгновение, а может и часы. В какой-то момент я глухо услышал что-то… Кажется, это был чей-то голос… Нет, крик… Лишь потом я понял, что это я кричал и выл, как загнанный зверь.       «Да воздастся каждому по делам его»… Бред, это всегда казалось мне бредом. Но, видимо, тот, кто сказал это, всё же что-то понимал. Но он забыл упомянуть, что Ад — это не котлы, бесы и огонь печей. У каждого собственный ад. В ту ночь начался мой.