1.1
18 ноября 2018 г., 23:10
Вообще-то Мин на такое не подписывался. Конечно, он ставил собственную подпись на этом треклятом контракте, но не подписывался на все эти вытекающие последствия. План ведь не Кан, и это сводит с ума.
Условия контракта предельно ясны: он играет холодного Тина, персонажа новеллы. В обязанности входило показать всю эволюцию угрюмого персонажа так, словно он испытал это на себе. Ах да! Еще несколько поцелуев и чмоков в щечку. Но это не проблема. Кажется, нет.
Канталуп – очень интересная личность судя по сценарию и сценам. Да, он довольно ревнив и делает что-то прежде, чем думать. Да, он действует, не выяснив условия до конца. Но он близок Мину больше, чем План. И в последнее время ему хочется реально жить в новелле. Хочется, чтоб съемки не кончались, и их общее время всё так же никогда не иссякало. План чудовищно спокоен. Иногда действует на нервы и давит на мозг. Может быть, он унаследовал это от своего персонажа, а может, был таким изначально — Мин не помнит. Он вообще мало, что помнит, блуждая по лабиринтам собственных воспоминаний о чужой коже и губах. Ему сложно проанализировать, когда Тин стал слишком частичкой.
Режиссер всегда диктовал условия сцены, подсказывал, направлял и заставлял вжиться. Он неусыпно следил за минимальным шагом и движением. Всё ведь должно быть идеально и плевать, что это «идеально» приносит почти физическую боль.
Мину необходимо изживать себя. Мину необходимо заставлять себя. Мину необходимо менять себя. Элемент игры хорошо оставляет отпечатки на повседневности, и дело не в том, что теперь девушки к нему не подкатывают. Дело в том, что он с ними не особо жаждет флиртовать.
Контракт ведь описывал: два поцелуя в губы и все. Всего лишь два поцелуя в губы. Кратковременны и романтичны, сногсшибательны и нуарны. Ведь в них ощущается толика боли и безысходности. Не Тина. Мина. Сцены снимаются сложно и болезненно. У Плана мягкие губы и мятное дыхание. У него зажмурены глаза и на уме: «Это просто работа». А у Мина бабочки в голове, и карамельная боль где-то в области диафрагмы. Ему реально сложно после глядеть в кофейные глаза Плана и убеждать себя в дружбе. Это подкрепляет и гребанный фансервиз. Тин и Кан подходят друг другу как песок и море, луна и ночь, млечный путь и звезды. А вот Мин и План совсем несовместимы.
Мин устал. Правда. Он устал от бесконечных: «голову выше, руки ближе», «снято» и «начали». Он устал от пустоты в голове и черной дыры в груди. Но Мин не Тин. У него нет смелости и храбрости, чтоб сказать это прямо. У него нет даже мысли о том, что сказать. В Плане просвечивается канва Кана. Он иногда бывает беззаботным и любит счастливых людей. Но это, черт возьми, у большинства такое. Кто не любит счастливых людей? Но в Плане есть что-то такое, отчего Мину хочется уткнуться в колени и завыть о безысходности. Ему хочется плакать и смеяться одновременно.
В контракте просто четко говорилось: романтические отношения между актерами строго запрещены. И изначально Мин был «за». Вообще-то он изначально даже не думал, во что это обойдётся. Сколько нервов и сил, внутреннего самоконтроля и крика он потратил на эти злоебучие сцены. Просто не счесть. Их больше килограммов и тонн. Их больше пинт и километров чем в океане и земле. Просто План – это что-то вкусное и горькое одновременно. Он мятный десерт и шоколадное лекарство от смерти. Потому что Мин не может дышать, когда они даже мимолетно соприкасаются. Он контролирует себя внешне, рефлексируя после. Он держится на инстинктах и самоконтроле, выработанном годами. Но это трещит и даёт сбои, эта броня вся в пробоинах, и Мину взаправду хочется плакать, просто вдыхая аромат его тела и касаясь его одежды. Он одержим. И это пугает.
Ведь Кан это совсем не План, а План – это лишь в роли Кан. Мин жаждет новых сцен, но знает, что их не будет. Знает, что все предрешено, и их трагизм ощущается цедровой оскомой на зубах. Наверно, Плана лучше всего ненавидеть. Его лучше всего свести в ранг «Друг-на-одну-роль» и это все, между прочим, очень даже взаимно.
Сайнт что-то говорит и улыбается. Сайнт слишком очарователен, чтобы быть реальным. Его кожа очень мягкая — Мин касался ее, его улыбка искренняя и яркая, а игра совсем не отличается от действительности. Ведь Сайнт правда немного принц.
Из всех он нравится Мину больше всех.
От имени Плана у Мина чешутся ладони, и появляются мурашки. А от имени Сайнта лишь легкая улыбка и умиротворение. И контраст все больше заставляет Мина отдаляться от своего напарника по сценам.
План, кажется, совсем не против. Он больше играет в телефоне, зависает с другими и много болтает. Он абсолютно зависим от окружения и терпеть не может одиночества.
Мину хочется узнать, какие губы у Плана равнозначно, как Тину хотелось прочувствовать Кана. Пускай они на вкус и прозвучат одинаково, но ощущения будут очень отличаться. Нет роли. Нет наигранности. Нет камер и Пи’Нью. Лишь он, План, и их маленькое касание губ к губам.
Наверняка План умеет вкусно целоваться. Кан абсолютно неопытен в этом вопросе, а вот План по любому умеет. Если нет, то Мин жаждет стать его личным пособием для изучения новых открытий в области поцелуев и секса.
Мина тянет к Плану так, что иногда это контролировать нереально. Он как награда, которую ему никогда не достать. Он прекрасный закат его гетеросексуальности и восход голубых далей.
— Ты сегодня так и планируешь тут сидеть? — голос Плана Мин не перепутает нигде и никогда. Просто слишком привык к его кановскому нытью и недовольству. Просто привык, и этим все объясняется. — Парни хотели отдохнуть вместе. Вместе – это значит и с тобой тоже.
Складывается впечатление что Мин некий затворник, который не переносит общества. Но вообще, он любит людей. Как и они его в принципе. Это лишь в последнее время у него есть желание закрыться ото всех под пылью ненависти к себе и жалости к своим чувствам. Мин взаправду жалок.
— Мне нужно еще… одному побыть, — Мин не обязан оправдываться, но ловко подбирает отговорки, находя ту, что подействует сто процентов. — Морально подготовиться к той сцене, — какой именно, он не говорит. Но План читает по глазам. Он, почему-то, слишком хорошо читает Мина.
— Постарайся! — План присел перед Мином, пытаясь уловить его взгляд. Поймать, связать и цепями приковать. Так, чтоб не моглось уйти. Так, чтоб следы и боль. Так, чтоб навсегда. — Думаю, ты отлично справляешься со всем, что даёт тебе режиссер.
Горячая ладонь Плана ложится на чужую щеку. Обычно такой жест успокаивает, но Мин лишь сглатывает и дергается в попытке избежать прикосновения. Мягкого и нежного. Касания Плана.
— Ты молодец, — План смотрит в чужие глаза и показывает большой палец вверх на другой руке, начиная смеяться.
Мину хочется поцеловать его прямо сейчас.
— Я хочу остаться один, — безразлично произносит Мин дрожащим голосом, но даже не пытается выгнать парня из комнаты. Напряжение возросло до электричества на кончиках пальцев. Одно слово, движение или касание, и будет взрыв. Будет нечто страшное и ужасное.
— А я хочу поцеловать тебя, — серьезно говорит План, а потом улыбается так, словно ничего серьёзного не говорил только что. Шутка, от которой сердце Мина едва не прекратило биться. — Я скучаю по нашему времени помимо сцен… Я чем-то тебя обидел? Я единственный, от кого ты дергаешься и пытаешься ускользнуть. Это заметили другие тоже.
Мин молчит и лишь кусает щеку изнутри. Он не имеет права лгать, но и правду так же произнести не в состоянии. Нужно как-то выкручиваться, потому что План не отлипнет — Мин просто не сможет его выгнать. Уже нет.
— Почти. В последнее время я много нервничаю. Съемки, все такое, — ладонь Плана медленно перемещается на чужую шею, пальцами прощупывая каждую вену и жилку. Он чувствует, когда Мин врет. — Слишком много.
Мин громко сглатывает, когда парень, едва касаясь, проходит около линии челюсти. Разительный контраст внутреннего и внешнего.
— У тебя красивое лицо и голос, и я думаю, что ты слишком загоняешь себя по пустякам! — План слегка закусывает нижнюю губу, неотрывно следя за чужими реакциями. Мин похож на термометр. Такой же ярко реагирующий на любые изменения. — Твои губы такие мягкие. Хочется еще. И еще. И еще.
План дразнится, пытаясь либо довести до ручки, либо до поцелуя. Мин на грани и почти сделал выбор. Вторая ладонь Плана уже плавно скользит по шее. Секунды, которые они проводят рядом, кажутся часами, а взгляд «глаза в глаза» цепляет изнутри паучьими пальцами. Мин едва не задыхается, потому что, кажется, разучился дышать. У Плана феерические касания и космическая теплота во взгляде.
— Вы там скоро? — спрашивает кто-то, не стремясь даже постучать внутрь. Мину не хочется знать, кто нарушает их маленькую антиутопию. После Плана внутри него останется апокалипсис и руины контроля. Остатки здравых мыслей все еще будут пытаться убеждать, что все это нужно забыть, а тело — пытаться атрофироваться от двуязычного ума.
— Мы уже почти, — кто-то недовольно цыкает и шипит. План еле заметно улыбается и со вздохом отстраняется, предоставляя Мину возможность дышать. Холодный воздушный шарф окутывает ветром тёплые следы.
Мину хочется притянуть Плана к себе и прошептать: «Пожалуйста, останься со мной. Здесь. Кажется, я не смогу дышать, если ты отойдешь от меня дальше, чем на расстояние вытянутой руки!». Но он не говорит и чувствует, как начинает задыхаться от нехватки Плана в легких.
***
Марк хмурится и смотрит на Мина. Они сидят друг напротив друга, даже не пересекасаясь взглядами. В общем, эти двое редко общаются и даже не взаимодействуют друг с другом. Вот с Ганом, например, была сцена, а с ним — даже не присутствует в новелле. Но Марку кажется, он понимает Мина стоит лишь взглянуть. Издали, почти не касаясь нутра. Изнутри все пронизано пурпуром и золотыми нитями. Изнутри, все куда более ярче, чем показано снаружи. — Мне нравится твоя рубашка, — пытается начать разговор Марк, отпивая свой напиток. — Этот цвет подчеркивает глубину глаз. Всё чисто, аккуратно, и как нужно. Но Мин даже не дергается, утыкаясь взглядом в стол. Его тарелка почти не тронута, а стакан полон до краев. — Сделай вид, что тебе приятно. Парень улыбается на этот раз искренне и ворочает в тарелке столовыми приборами. Не существует слов «правильно». Существует лишь «меня устраивает». Странные каноны, выстроенные годами, тормозят развитие некоторых людей, что не хотят раскрываться для современности. У Мина дрожат пальцы. И этого никто, блять, не замечает. Кроме Марка. — Тебе ведь не плевать. Я прав? — Мин пытается осмыслить риторический вопрос, скидывая нервозность на плохой сон. План невыносимо далеко и что-то весело рассказывает Сайнту с Пертом. Марк чувствует ледяную волну в желудке, глядя на их идиллию, и хочет уйти отсюда. Лисьи глаза Гана совсем не помогают ощутить спокойствия, как это происходит обычно. — Ты будешь прав, даже если я скажу нет, — произносит Мин, отодвигая тарелку. У них довольно небольшой стол, но расстояния кажутся километрами. Тянет так, будто План – ебанный магнит, а Мин – железо. — Но знать другим совсем не обязательно. Теперь они оба заговорщики. Будто у них есть какой-то план или возможность избавиться от того, что внутри. — Я тоже, — говорит Марк, облизывая кончиком языка губы. — Иэто несовместимо внутри меня. Кажется, две личности борятся за то, что никогда не будет и что никогда не произойдет. Перт улыбается, а внутри Марка что-то перемыкает от тепла, что прокатывается даже по перепонкам между пальцев. Его тело напряжено как струна на каком-то музыкальном инструменте, а уши, кажется, не улавливают ничего кроме голоса, смеха и интонаций Перта. Он даже не заметил, как это случилось на самом деле. Будто некая одержимость и привязанность образовалась сама по себе. С первого взгляда, как говорят истинные романтики, листая томики лямурных романов и перелистывая каталоги с картинами Курбе, Жерико и Делакруа. — Меня тошнит от чужого счастья, — парень недовольно закусывает кончик большого пальца и щурится, все так же не в силах оторвать прикованного взгляда. Если Марк – это путник, то Перт — компас с синенькой стрелочкой севера. Если Марк – это лодка, то Перт – непременно попутный ветер, а если Марк станет холодным дождем, то Перт — яркой вспышкой молнии. — Обязательно нужно выпить еще. У него холодные пальцы и непослушные мысли. Он ведь так сильно пытался привести их в порядок, и выкинуть непотребства, которые довольно часто появлялись, стоило закрыть глаза. Чертовы постельные сцены, которые никогда не будут реализованы в реальности. Просто небольшие фантазии-экспромты, что будоражат подсознание и дают хоть небольшой стимул вставать утром. — Пожалуй, тебе хватит, — с очаровательной улыбкой произносит Ган, отодвигая стакан с напитком куда-то подальше. — Послушай своего мудрого Пи и поступай так, как говорит тебе старший! Его пальцы невесомо щипают чужую ладонь и укладывают на стол. — Насколько я знаю, Нонги слушаются своих Пи. Мин переводит намагниченный взгляд на парочку перед собой. Конечно он знает, кого и как зовут, и вполне имеет представление о роли каждого. Но после первого поцелуя он абсолютно потерялся для окружающих. Его рассеянность ощущалась в движениях и даже разговоре. Мин не эгоист, но стопроцентно привязан капроновыми нитями к Плану. Рай и Ад в одном лице. Преисподняя с контрактом в виде трехголового Цербера на своих началах. От боли в теле можно избавиться, а от подрагиваний в сердце от чужой улыбки — уже никак. — Спорим, — спокойный голос Гана доводит до приступа сумасшествия. Он редко когда говорит и Марк знает одно — никогда Пи не говорит просто так. Он не пустослов и не любит лишнего шума без надобности. — Твой Нонг отсасывал уже у этого Пи’Сайнта? Мин кашляет и пытается сделаться невидимкой. О таком никогда не говорят вслух. О таком, вообще-то, особо не принято думать порядочным людям. Лисьи глаза Гана щурятся в полуусмешке, замечая реакцию. Дразнить и задевать кого-то — самое приятное, что может быть. Малыш Марк приятная добыча, которую он не готов делить с кем-то другим. Его маленький Нонг, который, вообще-то, даже не позволяет так себя называть. — Посмотри, какие они сладкая парочка… От сахара даже зубы скрипят, — Мин щурится. Он думает, что за такие бы слова, как минимум, дал бы по лицу. Но Марк не Мин и даже не приближен к нему. Марк – это закрытая книга и замок, который Гану, увы, пока не удается разгадать. У него своеобразное чувство юмора и эмпатия на уровне «ты мне, я тебе». Марк – это оттенки серого, каштанового и лилового с синими пятнами. Он не яркость, которая присуща его Пи или Нонгу. Марк – это эстетика в словах и улыбка под черной вуалью. — Перестань, Пи, – устало тянет парень, потирая переносицу. — Если продолжишь говорить такую ерунду, то я, пожалуй, пересяду от тебя. Даже его угрозы и шантаж звучат неестественно. Прямо сейчас Мину хочется обнять этого мальчика и прижать к себе. — Не переживай, меня и так уже тошнит от твоего поведения и своего нытья, — однозначно, эти двое ближе, чем мог себе представить Мин изначально. Возможно, это сближение произошло за счет их пары на экранах, а может — они просто понимают друг друга. — Я ведь просто пытаюсь тебе помочь, — выпячивает нижнюю губу Ган, и касается пальцем чужого ушка. — Ты ведь сам… — Я сказал хватит, — Мин щурится и замечает отблески стали и железа. Он видит медь в сердцевине Марка и удивляется его двуличию. Ган закатывает глаза и демонстративно уходит, переходя на сторону веселья. Он уходит туда, где основной состав их группы и где всем верховодит смех. Ган не говорит и слова, просто обиженно хмурится и кидает двусмысленные взгляды, теперь сидя около Плана. — И часто он такое говорит? — любопытство совсем не конек Мина, но если теперь с Марком они своеобразные сообщники, то он имеет право обо всем этом знать. — Он говорит то, что считает нужным, — пожимает плечами младший и, наконец-таки, выпивает свой напиток залпом. Один из плюсов его организма то, что пьянеть получается, увы, быстро и незабываемо. Топить себя в том, что заказываешь, пожалуй, приятнее, чем топиться в чужой жалости и нытье. Но он терпит и Мин думает, что у Марка слишком много внутреннего контроля. — Зачем? — у Мина, вообще-то, есть дела поважнее, чем узнавать чужие подробности личной жизни. Но он, почему-то, сидит тут, как потерянная псина, что пытается научиться самостоятельности без навыком к этому. — Потому что он хороший Пи, — подытоживает Марк, закатывая глаза и откидываяся на спинку стула. — Все Пи хорошие. Мин улыбается, потому что оказывается согласен с Марком. Его стакан наполовину пустеет. Это звучит как тост и приглашение внутрь своей души. Никто и никогда бы не подумал, что Марк будет в прямом смысле переживать драму из одной дорамы, в которой играл главную роль. Только вот разница в том, что по тому сценарию у него была надежда на счастье, тут же — тупой закрытый занавес. — Если ты не нужен человеку, то просто обязан перестать ему мешать. Любым способом и любыми жертвами. Любой ценой, — Мин ерошит волосы рукой и внимательно всматривается в чужой точеный кадык, что дергался от каждого слова. Если честно, он никогда не считал чужой профиль красивым, кроме Плановского, естественно, но в Марке есть что-то от аристократа и что-то от грека. — К сожалению, люди такие непостоянные. С начала они говорят: «Я люблю тебя», а потом смеются и скидывают на время и случай. Люди грубы и эгоистичны. В людях больше не осталось людей, — его улыбка становится тусклой и ужасно-грустной. — Никогда бы не подумал, что ты философ, — Мин пытается разбавить обстановку каплями радости. — Лечиться от невзаимной любви можно разными способами. А можно проверить, настолько ли любовь не взаимна, — контр-атака Нонга заставляет Мина встрепенуться и приоткрыть рот. — Хочешь, мы с Ганом поможем тебе узнать насколько ты несчастен? Говорят, ревность – отличное средство от нелюбви. Марк закусывает нижнюю губу и смотрит на парня сквозь полуопущенные ресницы. Специфичность предложения заставляет полупьяный мозг Мина заработать быстрее, чем обычно. Быстрее, чем обычно, не значит правильно. Быстрее, чем обычно, не значит продуманно. Быстрее, чем обычно, не значит хорошо. Его стакан пустеет до конца, а ответ так и не приходит на ум. — Откуда… Почему ты вообще думаешь, что мне это необходимо? — голос Мина поднимается на пару октав и становится невообразимо ужасным. — Потому что видеть такого красивого тебя грустным и потерянным совсем не круто, — теперь парень улыбается, показывая белые зубы и облегчение. Некоторые слова даются с трудом даже таким как он. — Мы оба знаем, что тебе необходимо узнать об этом. Паутина Марка затягивается около чужой шеи, и у Мина нет возможности разорвать эту новообразованную цепь. Неожиданно он понимает одну вещь. Такую ясную и странную. Около шеи Гана уже завита петля, о которой он даже не подозревает. Петля принадлежности Марку и длинный поводок, которым он играет каждый раз, когда становится слишком грустно или скучно. Это не секс и не взаимная любовь. Это что-то большее, чего Мину никогда не понять и чего с Мином никогда не будет. Марку он не интересен — слишком волевой и своеобразный. Паутина слабеет, но остается, когда Мин понимает, что это не веревка и не цепь. Когда Мин понимает, что может с легкостью избавиться от этого и поставить Нонга на место. — А с ним, — Мин кидает многозначительный взгляд на Гана, а потом, опираясь локтями на стол, подается к Марку, — сделал так же? — Знаешь, красавчик, — Марк в ответ приближается и смотрит на чужие губы, — тебя не особо должно волновать, что я сделал с Пи. Он касается пальцем чужого кончика носа и улыбается. Мину не нужно знать, на самом ли деле этот парень настолько мудак, потому что для него он не опасен и никогда таковым не станет. — Для кого-то ты жертва, а для кого-то мучитель, — Ган теперь похож на маленького котенка, которого забыли на улице — от былой обиды и не осталось и следа, лишь злость на самого себя и вспыльчивость. Мин полагает, что они еще не дошли до фазы «хозяин-раб», но Пи уже подает все признаки принадлежности. — Неужели тебе нравится быть таким? — Мин все так же смотрит в чужие глаза, пытаясь перестать пририсовывать святому Марку рожки и хвост дьявола. — Я такой какой есть и такой, какой необходим другим, — парень пожимает плечами, — Пи… Я ведь могу тебя так называть? Мин кивает. — Мне нужен твой ответ, — палец Марка проходится по чужим губам, очерчивая каждую вмятинку и изгиб. Мин протяжно думает и кивает, надеясь лишь на то, что это не приведет ни к чему серьезному.***
Мин думает, что заключать контракт с дьяволом куда проще и безболезненнее, чем дать простое «да» на предложение Марка. У Марка все кажется специфичным и серым, с отблесками теплой надежды. Он ведь милый мальчик с очаровательными оленьими глазами и аккуратными губами, что требуют пряных поцелуев. Он ведь такая паинька в глазах режиссера и Перта. Марк кажется фарфоровым снаружи, с белоснежной глазурью на пальцах и суставах. Но Мин проглядывает стальную уверенность где-то между потрескавшейся краской и почти высохшей позолотой. Серебряные вены-жилки проходят сквозь все его тело, сковывая и образовывая мощный хребет уверенности в себе. Именно эти железные стрелы поддерживают тело и дух ровно тогда, когда не хочется дышать и единственный выход — окно, вместо привычной двери. Сколько разбитых осколков находится внутри него — Мину никогда не разгадать. Он может лишь пытаться разглядеть под микроскопом сквозь эти жилки количество острых углов, торчащих и режущих изнутри хрупкое тело. Это ведь просто милый Нонг, который дурачится. Это ведь милый Нонг, который никогда и ничего не сделает плохого. Это ведь просто милый Нонг, который не имеет сердца. Негласный контракт был заключен, стоило Мину кивнуть головой, и маленькая, очаровательная машинка заработала так тихо и бесшумно, словно ее не существует вовсе. Марк вроде всегда был рядом, и его худая кисть никогда не казалась такой несуществующе-тяжелой. От него пахнет мятой и чем-то горьким — Мин никогда не замечал, чтобы кто-то из актеров курил. Если этот парень считает себя превыше других — он обязан перестать быть таким эгоистом. Но Мин молчит и продолжает дышать смешанным коктейлем ароматов Марка. Тот делает вид, что ничего не было, и что вчерашнее соглашение — просто фарс. Только вот паутинка больно давит на горло каждый раз, когда Марк появляется на горизонте. Пафос и равноправие вчерашнего вечера растворились так же, как План со съемочной площадки после последнего выкрика «перерыв». Мину даже немного грустно — было бы забавно посмотреть на чужую реакцию безразличия и в очередной раз убедиться в жалости к самому себе. Глупо любить того, кто не любит тебя, даже если это и произошло случайно. Он не пытается обвинять кого бы то ни было, но ощущает гнет подчинения, даже не хотя этого. — Что опять случилось, красавчик? — во время их перерывов Марк почти впервые присел около Мина. Зачастую это место оставалось зарезервированным для невидимого Плана и их разговоров с пустотой. Мин даже не заметил, когда План стал настолько необходимостью. — Ты такой грустный, что тебя хочется обнять и укутать в большой плед так, чтоб никогда не выпутался. Пи, ты любишь шоколад?.. Думаю, тебе бы он подошел как лекарство от депрессии. Нонг очаровательно улыбается, на секунду теряясь, а после материализуясь около чужого лица. Возможно, это выглядит и странно, но Мину слишком все равно на мнение кого-то на площадке — контракт уже выбит антиквой на его сердце и сможет быть стерт лишь тогда, когда съемки подойдут к концу. Марк удобно наклоняется и делает вид, что такая поза ни о чем вообще не говорит. — Ты плохой актер, — произносит Мин, слегка наклоняя голову и смотря в чужие глаза. Он видит там себя в окружении волшебных далей. Он видит там космос и Вселенные, что никогда не будут открыты космонавтами. Мин знает, как Нонг жаждет, чтобы маленький Перт потерялся в его зрачках и радужке раз и навсегда. Чтоб не возвращался к Сайнту и их игре на камеру. Хотя, не особо похоже, что Перт слишком играет во время съемок. Его обволакивающие взгляды все чаще озаряют улыбающегося Сайнта, который, видимо, предпочитает этого не замечать. Красивому мальчику, вроде него, проблемы не нужны. Тем более от маленького Нонга, который совсем не смыслит в любви и отношениях. — Но согласись, что другие поверят, — его шепот слишком горяч и пылен одновременно. По своей температуре он напоминает пески Марса и Сахары. Мин ощущает мятное дыхание около своих губ и носа. Обворожительный мальчик, кажется, начал свою игру даже не пытаясь предупредить об этом. Он хороший актер и снова пытается утопить Пи в своих оленьих глазах, настолько, чтоб единственным спасением была тонкая паутинка соединяющая их. Видимо этот малыш все-таки сделает пару попыток приручить чужую добычу в лице Пи. — Но я на это не поведусь, — Мин почти касается чужих губ своими и отстраняется, облокачиваясь на спинку всем телом. Склоненный к нему Марк выглядит слишком безупречно и правильно. Он играет роли хороших мальчиков, что скрывают за собой груз и ложь. Его амплуа — влюбленный подросток. Потому что является им сам в жизни. Парень, который с легкостью приручит кого угодно, если только не найдут его слабую сторону и не заставят подчиниться в ответ. Ох, Мин думает, что Марк отлично подчиняется и поддается дрессировке. — Но ты уже дал согласие и если дашь задний ход — никогда не познаешь истинных чувств другого человека, — Марк закусывает губу и снова смотрит поверх своих ресниц на Пи. Он может соблазнить кого угодно. Неудивительно, что Ган так ловко попался на чужую наживку. Если Ган влюблен, то это исключительно вина Марка. — Тебе просто нужно перестать быть настолько активным, — Мин пытается перевести тему и отворачивается, ища глазами спасителя Гана, Плана, или же Пи’Нью. Кого-угодно, кто смог бы угомонить гормоны этого Нонга. — Просто перестань сопротивляться и поддайся мне. Поверь, я не наврежу твоей карьере и тебе в общем. Ты слишком мил для всего этого, — аккуратный палец парня разворачивает лицо Мина к себе. — Расслабься, я просто пытаюсь быть собой. Собой, созданным специально для тебя. Теперь, зная чужую тактику, Мину хочется узнать, какие роли этот парень играет для других. Сколько внутри него личностей и масок, что ловко следуют друг за другом. — Съешь шоколад, — он сует маленькую плитку шоколадки в чужой рот и улыбается. — Это поможет тебе ощутить радость. Мин ощущает, как тает сладость на языке. План такой же — тягучий, сладкий и неимоверно обволакивающий. Он покрывает собой все, чего касается, под его власть нельзя лишь попасть в том случае, если есть блядская аллергия. План бывает горьким с большим процентном какао-ярости, а может быть сладким и воздушным с сахаром-счастьем в составе. И такой эквивалент непостоянности так притягивает. План — ложка корицы, которую Мину никогда не преодолеть и самый острый нож, по лезвию которого он ходит с закрытыми глазами. — Он достает тебя, Пи? — Мин дергается, теряя связь между сладострастным моментом Марка и шоколадом во рту. Непременно на его лице отразилось немое удовольствие и расплата за упрямство. Марк не любит, когда ему противостоят, и всеми силами топит стены. Он разрушает их стенобитными орудиями и делает подкопы. Если понадобится, он разобьет кулаки в кровь о толстые кирпичи, он будет грызть породу зубами, лишь бы сработало. Лишь бы… — Почему ты такого плохого обо мне мнения? — Марку хватает секунды, чтобы стать другим. Таким, каким Мин не видел его ранее. С Пертом Марк слишком уязвим. С Пертом Марк слишком влюблен и глуп. Он улыбается, просто слыша чужой голос. И Мин понимает, что только с Пертом Марк настоящий. Такой, каким его никогда не увидит Сайнт или он сам. — Потому что я знаю тебя уже давно! — Перт смеется и тыкает друга в плечо. — Перестань надоедать и увидишь — люди сами к тебе потянутся. Щеки Марка краснеют, и взгляд утыкается в пол. Он пытается сосредоточить взгляд на брюках Мина, не спеша выпрямляться. Он сойдет с ума, если сделает это. Он непременно заметит чужие следы пальцев даже сквозь рубашку. Заметит чужие поцелуи, даже если они не остались. Он все заметит. Даже чужое сердцебиение — сбитое, неровное, как у испуганного котенка. Перт даже немного похож на него в данный момент. — Я сейчас подойду к тебе и пойдем обедать, — Перт кивает и еще раз смеется, даже не подозревая, как сильно причиняет дискомфорт и эйфорию одновременно. — Неужели ты так сильно его любишь? — Мину честно больно за этого очаровательного мальчика. Он почти готов принять его сладкую мордашку в ряды своего окружения. Смущенный Марк, пожалуй, одна из самых приятных сцен, что он видел в своей жизни. — Неужели тебя это волнует? — голос Марка дрожит, равно как и пальцы. Этот Нонг творит чудеса со своим Пи, даже не зная об этом. Он взаправду чужое успокоительное и кнопочка «Off». — Не думаю… — Боже, почему ты такой глупый? — Мин улыбается и дает небольшой щелчок по марковскому носу. Атмосфера развязности испарилась где-то там, где и спокойствие, когда План рядом. — Я же твой Пи, а значит я должен знать и заботиться о тебе. — Перта нельзя не любить, — очарованный голос Марка принадлежит какой-то маленькой фарфоровой куколке, наполненной внутри пустотой и словами. Наполненной любовью, которая никогда не выйдет за пределы худого тела. Марк сгорает от непреодолимости чувств и несовершенных поцелуев. Внутри него пожаром разгораются неподаренные объятия и невысказанные слова. Его губы обжигаются каждый раз, когда Перт рядом. И Марк не знает, почему до сих пор не сказал о том, что чувствует, если это настолько сжигает изнутри. — И Сайнт это тоже понимает. Думаю, что не ты единственный, кто нарушил условия контракта. Думаю, совсем скоро он сдастся этому милому личику и, наконец-таки, сможет ответить на его чувства взаимностью, — легкость с которой произнесены эти слова поражают Мина. Ни капли разочарования и злости. — Тебе разве не больно говорить это самому себе? — сравнивая себя и Марка, Мин бы с удовольствием позаимствовал у этого парня чувство безразличия и легкость кого-то отпускать. Ведь Марк не держится за Перта — он позволяет Перту удерживать себя. Ну, по крайней мере он так себя оправдывает, рассказывая Гану о своем очередном дне в мессенджере или отсылая порцию смайликов менеджеру. О да, о болезни Марка знают те, кто ему дорог. Все, кроме того, кто вызвал ее. — Ган пообещал помочь. Он как-то сам узнал о том, что я чувствую, — Мин смотрит на то, как Марк усаживается рядом, непреодолимо глядя куда-то вдаль. — Я могу компенсировать внутреннюю боль игрой. Актерской, с людьми, с самим собой. Но я не могу компенсировать любовь, которую мне не дарят в ответ. Не то, чтобы я в ней нуждаюсь… просто выворачивая себя, понимаю, что некому собирать кусочки, что отпадают от меня каждый день. Любая цена это высокая плата. — Марку бы следовало родиться где-то в XIX веке, при королевском дворце. Ему бы следовало приглашать на танцы превосходных дам в пышных кринолинах и следить за работами мастеров своего времени. Ему бы следовало быть где-то в другом месте и быть кем-то другим. — Странно понимать, что ты никому не нужен. Странно ощущать холод там, где было раньше тепло. Странно видеть себя рассыпающимся от не взаимности. — Эй, Марк! — яркий голос Плана рассеивает дымку грусти и печали. План как всегда вовремя даже тогда, когда этого времени не существует. От него исходят искры радости и удовольствия. Он полностью удовлетворен жизнью и собой в целом. — Тебя уже ждут Перт с Сайнтом, — Мин не успевает заметить, как Марк с ловкостью мошенника заменяет свою маску. Как снимает личину «Для Мина» и натягивает щелчком пальцем «Для Плана». Как трансформируется и надевает новую роль. — У тебя очаровательные щечки! — старший касается указательным пальцем чужой скулы. — Спасибо, Пи’План! — Марк похож на Бемби с большими внимательными глазами и медовым голосом. Старший кивает и улыбается еще шире, даже не пытаясь перестать мешать. Он будто не понимает, что смертельно действует на Мина в общем. Мин чувствует, как его аппетит медленно исчезает, а уже съеденный шоколад становится противной нефтью. Ощущение горечи, почти реально оседает на языке плотным слоем. — Мин, — План медленно переводит взгляд на парня, — ты уже обедал? Марк почти невесомо хмурится, закусывая щеку изнутри. Он, как бы, не планировал мешать парочке в лице Сайнта и Перта. Он как бы планировал хотя бы в обед тонуть в фантазиях, что они с Пертом пара и едят почти как настоящие влюбленные. Пускай даже и отпускают слегка пошловатые шутки и фразы, сводящиеся к: «Ты же мой лучший друг, Марк!». Марк никогда не отвечал на это взаимностью. Он слишком слаб, чтобы сказать о том, что он чувствует, или, хотя бы, солгать. Марк считает Мина кисло-сладким соусом, в то время как План для него — сахарная вата. И они правда несовместимы настолько, что просто обязаны быть вместе. Марк не ревнует и даже не пытается влюбляться. Он всего-лишь хочет увлечься кем-то новым, потому что Ган изредка давит на мозг своими претензионными фразами и двусмысленными выражениями. — Очаровательный, — говорит Марк фальшиво-слащаво. — Присоединишься к нам? План чувствует себя левым и здесь. Обстановка интимности круглым щитом, образованная этими двумя еще вчера, сгущалась. Плану не нравится это. Совсем. — Будь паинькой, — Нонг шепчет эти слова Мину на ухо, чувствуя чужие мурашки. — Я хочу остаться один, — Марк прячет улыбку, пытаясь это все скинуть на двусмысленный намек. Мин нравится ему больше, чем Ган. Компенсацию недостающей любви от Перта он получает, ненавидя Гана. Не то, чтобы ненавидит, однако, крепко держит невидимые цепи, обжигаясь. Он чувствует, как незаживающие следы больно лопаются, оставляя новые и новые шрамы. Марк исполосован тем, что причиняет себе сам. Ган ведь не жжет. Он греет. А Марк так упрямо воспринимает это тепло за пламя. — Тогда вот тебе сладкое, — еще одна плитка шоколада утыкается в чужие губы, пытаясь протиснуться внутрь. Глаза Марка действуют безотказно, а возмущенные вздохи Плана — подстрекающе. Закрывая глаза, он представляет губы Плана и его таящий вкус. Он представляет плановские касания и его сладость. Шоколад привычно тает, а чужой палец проходится по губам. Мин почти неслышно стонет в голос не в силах перестать издеваться над собой. Фантазия шкалит на уровне «недостижимое». Марк улыбается и украдкой ловит изменения в поведении Плана. — Скажи потом, что твой Нонг молодец, ладно? — Марк самодовольно встает и касается своим плечом плановского. Невидимая паутинка протягивается вплоть до поворота, за которым исчезает Марк. Как только тот растворяется — сладкая истома превращается в предрассветную пыль, которую рассеивает солнце. Забавный План садится рядом, сметая призрак Марка с горизонта миновского подсознания. Он выжигает на чужой сетчатке свой облик, раз и навсегда впечатывая его под подкорку чужого мозга. Сегодня на Плане забавная футболка с нечитаемым принтом и очарования больше, чем обычно. У Мина не выдерживают нервы и, чтоб перестать дрожать, он активно жует остатки шоколадки, стремясь заменить чувство страха на удовольствие. Пытаясь, хотя бы внутри, наладить контроль и связь со спокойствием. — Я не хочу, чтоб ты часто общался с этим Марком, — прямолинейность Плана выводит окончательно из равновесия. Мину снова хочется плакать и смеяться просто от того, что План говорит это. Ему хочется уткнуться в чужое плечо или колени и шептать о любви, которая никогда не найдет отклика в чужом сердце. — Почему это? — неужели только одному Мину заметно, как дрожат его голос и колени? Неужели только Мин замечает изменения в своем поведении? В Плане нет ничего. В нем ничего волшебного и цепляющего. Ну да, белая кожа, ну да, милые глаза и голос. Да, но на этом все. Даже в Марке Мин мог бы с удовольствием заметить что-то, чтобы затмило Плана. Серьезно. Но в его мыслях не Марк, а ебанный План, который делает вид, что все в порядке и заливисто смеется, вытирая губы или щеку после чужого поцелуя. — Потому что это неправильно, — Марк бы засмеялся, даже не боясь задеть этим старшего. Мину хочется сказать: «Ты прав. МаркиМин совсем неправильно, а вот МиниПлан самое то». — Если ты влюбишься, то… то все пойдет коту под хвост. Мин по-тиновски закатывает глаза и хмурится, пытаясь в своей голове провести логическую цепочку по которой шел План. Он ведь построил ее на какой-то убежденности, смешивая реальные факты и выдумки, рожденные фантазией. — Мне не нужен новый партнер по поцелуям и… — А ты так уверен в марковской привлекательности? — Мин сжимает ладони на подлокотниках своего кресла, глядя намагниченно вперед. Время ахуительных историй, если План втюхался в Марка. — С каких пор Марк считается идеалом и пределом мечтаний? — Я вчера весь вечер следил за вами двумя, — в плановском голосе ни капли сожаления. Будто следить за кем-то и подсматривать считается нормой. Мин думает, что ему нужно выучить законы, чтобы тыкнуть своим законным правом на личную жизнь Плану в лицо. — И ты выглядел вполне счастливым с ним. Ты выглядел так, будто очарован. Мин согласен процентов на 10. Марком нельзя не очаровываться. Его сногсшибательная убежденность сведет в могилу даже тех, кто никогда не хотел умирать. Он тянет за поводки и крепко держит в кулаке адские цепи. Если План это Чистилище, то Марк — его Аид. Он медленно, но верно сводит в могилу все, чем когда-либо дорожил Мин и заставляет Мина самого рыть могилы для этого. Мин чувствует тяжелый черенок лопаты в своих руках. — А тебе-то что от этого? — младший пытается кусать губы, чтобы те не дрожали. План ставит в тупик. — У нас скоро сцена с поцелуем, — щеки Плана становятся розоватыми, а взгляд утыкается в складки на чужих плечах. — И нам… Я просто хочу… — Все будет хорошо. Я тебе обещаю. До этой сцены еще почти неделя, и тебе не стоит переживать о том, как все пройдет. Хочешь, даже поклянусь на мизинчиках? — такая традиция пришла откуда-то из детства, когда он, не доверяя другим, часто обжигался о чужие слова. У Плана теплые ладони и мягкая кожа, когда он переплетает свои пальцы с чужими. — Пожалуйста, пообещай мне, — шепот Плана вводит Мина в жестокую эйфорию. Он чувствует как медленно становится жестяной ртутью и скатывается в непонятно что. У него подкашиваются ноги, и если бы они стояли, то Мин бы рухнул в бездну, из которой никогда бы не выбрался. Это что-то хуже смерти. — Пообещай, что не влюбишься в Марка. Мин жмурит глаза, чувствуя, как крепко обнимает его План, и произносит желаемое «обещаю».
