Dis moi

Фуго весь день почти неосознанно выискивал глазами часы. «Это бесполезно», — говорил он себе, «какой смысл?» — спрашивал он. И всё равно украдкой возвращался к циферблату. Не то, чтобы его как-то особо волновали праздники - с такой жизнью явно будет не до выпечки и подарков, однако оно всё равно почему-то нервировало. Но к ночи так случилось, что он о дне рождении напрочь забыл. Вся работа была выполнена, новой не поступало, поэтому Фуго позволил себе упасть на кровать с книгой. Удивительно, но на такие простые радости в последнее время катастрофически не хватало времени. Раньше он много читал. В университете этому были только рады, в Пассионе не препятствовали, а он и не замечал, сколько же времени на чтение уходит. Теперь же… что ж, он слегка поднялся по карьерной лестнице. Сейчас он использовал каждый свободный час за книгой, все библиотеки Неаполя были ему открыты, в планах было и то, и это. Но вот успевать бы ещё… Однако, сегодня, видимо, был не его день. Или, как минимум, не день для чтения. Фуго поднял взгляд на отвлекшие его массивные часы, когда те начали бить полночь, и вздохнул. Как же все поменялось.

***

Раннее утро, но в окна уже бьют лучи солнца. Воздух пахнет резедой. Кто-то резко хватает его за плечи и дёргает. Всё ещё одной ногой во сне, Паннакотта жутко пугается. Purple Haze призывается рефлекторно, он еле-еле успевает продрать глаза и остановить кулак станда в сантиметрах от лица Наранчи. Они вскрикивают одновременно, и оба начинают загнанно дышать. В Фуго уже занимается злость из-за глупости мальчишки, но тут он замечает остальных. За Наранчой стоят трое и смотрят ошалело. В руках у Бруно торт. А на Мисте колпак. Наранча быстро улавливает момент замешательства, когда есть возможность не отхватить по первое число и начинает петь праздничную песню. Вторым подключается Миста. Следом Бруно, на лице которого появилась улыбка. Леон не поёт, но мягко усмехается. А это уже что-то, да значит. Они поют, подсвеченные сзади утренним светом, как какими-то нимбами, и всё выглядит так жутко органично. А Фуго смотрит на это и не может понять. Не может увидеть подвоха. Они стоят тут все, с тортом, ради него. Ладно такое бы произошло на день рождения Наранчи, он мелкий, а значит обаятельный. Миста говнюк, но может располагать к себе людей, и он заячья лапка команды. Леона уважают, о Бруно можно даже не говорить, но он..? Обозлившийся на мир подросток, вечно с кем-то препирающийся, слишком своенравный для настоящих друзей. Однако они тут, они даже приготовили его любимый семифредо. Паннакотте очень стыдно, за эту мысль, но тогда он впервые увидел в команде семью.

***

Сейчас… сейчас всё по-другому. Даже Миста вряд ли придёт. Черт разберёт его шальную голову, но стрелок всё это время максимально держал дистанцию. А Фуго не был тем, кто первым заводил разговоры. Тем более, что Гвидо имел полное право злиться. Конечно имел. Фуго и сам не раз возвращался к больной теме. Хоть сейчас, в Пассионе, и стало легче дышать, он не мог позволить себе забыть. Из мыслей его выдернул вежливый стук в дверь. Фуго часто дёргали по разным делам на ночь глядя. Ещё одна причина, почему он предпочёл не засыпать сразу, а повременить за книгой. Бросив быстрое «войдите», он начал глазами искать пиджак, поднимаясь с кровати. — Не вставай. Голос Джорно был спокойным и мягким. Как, впрочем, и всегда. Теперь он излучал, конечно, уверенность и силу, но изначальная мягкость никуда не ушла. Это выбивало из колеи таких вот нервных подростков. Фуго перевёл на него взгляд. Извечной косы босса не было, в последнее время он часто стал её распускать (а может просто тоже уже отходил ко сну), а в руках у него была… панна-котта. С воткнутой свечкой. Фуго всё ещё не осмеливался переступать порог деловых отношений с Джованной (тот все ещё до усрачки его пугал… Но вместе с тем вызывал такой трепет, что Фуго пугался уже сам себя, так что он просто из раза в раз решал это игнорировать), но в этот раз он не сдержал скептичного взгляда с заломленной бровью в сторону Джорно, потому что… панна-котта? Серьёзно? Джованна виновато улыбнулся. — Извини. Я не хотел поручать готовку кому-то ещё, это всё-таки значимое событие, но у меня самого с кухней не важно. Я сжёг два торта, и это — всё, что мог мне предложить мой пульсирующий усталостью мозг, когда времени оставалось критично мало. С днём рождения. — Я… — Загадай желание. Джорно пересёк его комнату и сел рядом на кровати, приблизив пирожное к его лицу. У Фуго в голове была абсолютная пустота, но он задул свечу. — Ты не против, если я останусь? Он был против. Или нет. Нет, точно против. По крайней мере, он не хотел сейчас чувствовать эту прожигающую внутренности неловкость. — Н... Нет. — Ты уверен? — Уверен, - уже твёрдо. Джорно опять расплылся в мягкой улыбке, и… Издал что-то похожее на «кис кис кис». И действительно, через пару секунд на его зов прибежали кошка и два котёнка. Фуго вообще потерял связь с реальностью. Но животные, запрыгнув на прикроватную тумбочку, обернулись бутылкой вина и двумя бокалами. Боже, ну это же Джорно, чему тут удивляться. Он разливает вино по бокалам и протягивает один Фуго. Тому приходится поставить пирожное на тумбочку, чтобы принять его. — Твоё здоровье, Паннакотта. За долгую жизнь пить не буду, выпью за счастливую. И они чокнулись бокалами. Какое-то время пили в тишине, пока Фуго искал куда пристроить глаза. Он не знал, абсолютно не знал, как ему следует общаться с боссом. И какого общения он хотел. Он чувствовал, как слова застревают в горле, а щеки заволакивает румянец, и ненавидел себя за это. Спустя какое-то время неловкой тишины (по крайней мере, для одного из них. Второй, судя по расслабленному лицу, чувствовал себя прекрасно), Джорно вдруг развернулся к нему спиной и полулег, облокотившись Фуго на грудь. Опустевшие бокалы обновил появившийся вдруг золотой станд. Паннакотта совсем ошалел и хотел уже было начать «серьезный разговор», чтобы разобраться во всей этой канители, но его намерения оказались варварски пресечены. — Расскажи мне о себе. Джорно вытянул ноги и слегка задрал голову, чтобы увидеть Паннакотту. Парень завис на этих глубоких голубых глазах, так что фразу пришлось прокручивать в голове несколько раз, пока смысл наконец не дошёл. -Расскажи мне, как проходило твоё детство. Чем ты увлекался, что тебя радовало? Я не знаю о тебе ничего, кроме голых фактов. Это довольно сильно угнетает. Он не мог не послушаться.

***

Сначала разговор давался сложно, Фуго не мог привести мысли в порядок и подобрать нужных слов. Предложения не клеились, всё вылетало из головы, а воспоминания тёрли мозг, как наждачку. Но чем больше было алкоголя, тем легче становилось. Тепло Джорно на груди согревало снаружи, а вино изнутри. Тупая, режущая боль и ненависть к себе пропали на этот небольшой отрезок ночи, оставив на её месте тоску и ностальгию. Он рассказывал про день, когда они с бабушкой пытались готовить панна-котту и залили всю кухню сиропом, когда почувствовал, что к глазам подкатывают слезы. Даже подернутым алкоголем сознанием Фуго понимал, что не хочет больше плакать при боссе и попытался найти что-то, на что можно было перенаправить поток мыслей. Внимание привлекли растрепавшиеся волосы Джоджо, и Фуго, не вполне желая осознавать свои действия, запустил в них свои пальцы. Рассказ он продолжил без слёз, в случае чего переключаясь на лучившиеся теплом пряди между его бледными пальцами. В какой-то момент всё это превратилось в монолог Фуго о мыслях касательно веры и дружбы, в какой-то момент на тумбочке возникла ещё одна, а потом и вторая бутылка, в какой-то момент в монолог вклинился Джоджо. Фуго смог наконец расслабиться, когда глубокой ночью они оба хмельные уже просто перебрасывались фразами «ни о чем», вроде бы обсуждая Вольтера, а вроде бы причины, по которым каждый из них не мог спать по ночам. Фуго уже тоже полулежал, опираясь на спинку кровати и подушки, а Джорно сполз тому на колени. И Фуго всё не надоедала картина того, как его пальцы перебирают золотистые пряди. Он почувствовал на шее легкие прикосновения пальцев, но был полностью уверен что Джорно ещё лежал перед ним. «это либо станд Джорно, либо враг пришёл по мою душу» — подумалось Фуго, но он не предпринял никаких попыток проверить, так как так же ему подумалось, что даже если это всё-таки враг — пусть убивает его прямо здесь и сейчас, потому что настолько хорошо и спокойно он, наверное, не чувствовал себя никогда, и жить с этой мыслью ему будет потом ой как сложно.