Тёмные искусства

Мастер Вель был известен по всей округе как очень опасный человек, хотя опасность эта таилась не в его мощи или, как принято в страшных сказках, в жуткой атмосфере его готического замка, а в его беспринципности. Замка у него не было, как не было и пугающей ауры, зато шальные глаза были на месте. Вель был пострашнее прочих волшебников своего города именно тем, что не знал пощады. Завидя его, многие из них опускали взгляд в пол и старались прошмыгнуть как можно незаметнее, чтобы Вель, не дай Мерлин, не обратил на них внимания. А если уж обратил, то помощи ждать было неоткуда — никто из других волшебников не стал бы перечить мастеру Велю и вставать грудью за незнакомца. Лишь один из горожан восставал против него раз за разом, неустанно упрекал и журил мастера за злобу, что таилась в его сердце. Молодой артефактор Адениум, что славился своим чистым и добрым нравом, никогда не давал спуску Велю, стоило ему стать свидетелем несправедливости. Большие и светлые глаза всегда пронзительно смотрели на палочку Веля, что творила столько злодеяний, и такое осуждение плескалось на дне их, что Вель, едва завидев Адениума, немедля наказывал того одним из любимейших своих заклинаний: — Спиритус Перкусус, — ледяным голосом произносил Вель, с удовольствием наблюдая, как пренебрежение в чужих глазах постепенно сменяется страхом, а сердце Адениума словно замирает, захваченное в плен тисков ужаса. Но Адениум, вопреки всему, стоял и стойко выносил действие заклинания, в то время как прочие рассыпались кто куда. — Как ты себя чувствуешь, роза пустыни? — смеялся Вель, не отрывая своих тёмных шальных глаз от пронзительно-голубых юноши, — не трясутся колени? Дни сменялись неделями, недели месяцами. Стоило Велю услышать мягкий голос Адениума, как всё его естество начинало противиться этим нежным, но твёрдым ноткам. Палочка машинально перемещалась в направлении артефактора, и заклинание слетало с уст. Раз за разом тот стоял, смотрел на Веля и тихо, стуча зубами, просил: — Перестаньте, вы этого не хотите, мастер. Хватит, вы… Голос Адениума, подобно змеиному яду, просачивался в сердце Веля и сжимал то в тиски. Пытки постепенно перестали приносить Велю удовольствие, вид стелющихся перед ним горожан начал вызывать отвращение, а сам Адениум — ненависть. Вель так сильно ненавидел и его, и его тёплые речи, которые тот адресовал ему, монстру, что раз за разом продлевал свою пытку, изредка меняя свой Спиритус на что-то более изощрённое. И в тот момент, когда рука его наконец дрогнула, а яд с уст молодого артефактора наконец поразил его в самое сердце, Вель устало опустил свою палочку, загнанным взглядом глядя на Адениума. Тот стоял выпрямившись, смотрел Велю прямо в глаза и твёрдым мягким голосом обращался к нему: — Не нужно больше, мастер. Впервые «Спиритус Перкусус» не сорвался с губ Веля. Устало прикрыв глаза, он ответил: — Я закончил. — Не нужно больше, хватит. — Я, — приоткрыл глаза Вель, глядя на Адениума, на свою пустынную розу. Тот был безмятежно спокойным, только губы его шевелились: — Хватит, — повторил он, — больше не нужно. — О чём ты го… — не успел закончить Вель, как Адениум вновь повторил: — Перестаньте, вы этого не хотите, мастер. В тот же момент Вель глубоко вдохнул, задерживая дыхание. Страшная догадка пронзила его разум, и, будто бы в её подтверждение, Адениум раз за разом продолжил повторять свою просьбу. Сделав пару шагов вперед, мастер Вель коснулся лба Адениума рукой, замирая. Догадка оказалась верна. Вель, подвергавший юношу заклинанию ужаса месяцами, ни разу не поднял своей палочки, чтобы снять его. Слова Адениума, которые тот продолжал повторять раз за разом в своём беспамятстве, в своём желании любой ценой ежедневно находить мастера Веля и останавливать его бесчинства, не просто добрались до сердца Веля: они прямо сейчас разрушали его изнутри. Губы мастера задрожали, и впервые в жизни щёки его почувствовали горячую влагу. Дрожащей рукой Вель обхватил запястье Адениума, что безостановочно твердил свои строки и не отрывал взгляда своих пронзительно-голубых глаз от мастера. Он поднёс чужую руку к своему лицу и очень тихо, так, что никто из окружающих их людей не смог расслышать, произнёс тому пару фраз. — …моя роза, — расслышали окончание те, что были ближе остальных. Слова мастера были наполнены такой тоской и таким сожалением, что невольным свидетелям становилось не по себе. Хлопок аппарации разрезал звенящую тишину улицы, и вздохи облегчения прокатились по всему городу. Ни Веля, ни Адениума в тех краях больше никогда не видели. А если и доносились до тех мест слухи об их местонахождении, то волшебники, утыкаясь взором в землю, предпочитали поскорее скрыться в тенях, как раз за разом они это делали, оставляя доброго Адениума, лежащего на холодной земле, во власти проклятия.