Последние

Fleurie — Love and War

Боль ударяет сначала сверху вниз — от корней волос и по токам кровяного движения дальше, — а потом прямо в лицо; воздух, с которым Мэллори была бы рада распрощаться, бьёт оглушающе, забиваясь в широко раскрытый рот с перемкнувшим голосовые связки криком. Майкл крепко держит её за волосы, секундой ранее явив ведьму этому миру обратно и не позволив кануть в лету его ушедших лет в чернейшей воде ванной; рыжая старуха впервые не может дать язвительный комментарий его действиям, уставившись остекленевшими глазами в потолок. — Какая жалость… — Антихрист рассматривает её потерянное, злое и мокрое лицо, зная, что ментоловая прохлада его дыхания неприятно жжёт ей щеки и губы, а блуждающий лениво взгляд по дрожащим векам и красным губам практически оставляет уродливые шрамы. — Но ты не успела. Мэллори наконец открывает глаза, чтобы в сгустившейся черноте пигмента без труда можно было разгадать собранную за всех погибших ведьм ненависть, но Лэнгдон клонит светлую голову набок; бледная довольная улыбка стекает вниз — он видит лишь отчаяние и ужас. Хоть он снова перед ней на коленях, проиграла она. Мэллори не в том положении, чтобы пытаться его сжечь, утопить, растерзать, уничтожить — распустившиеся волосы по-прежнему спутаны в его кулаке, и натяжение — внутри и снаружи — становится всё нестерпимей. — Что…тебе нужно? — цедит сквозь зубы, приближаясь к нему — кровью тянет от них обоих, как и смертельным желанием истребить друг друга. Есть существенная причина, почему она все ещё делит с ним кислород. — Ты, — и в расцветающей в крови её сестёр улыбке отзвуком греховосхождения ей чудится одичалая нежность. Последняя из рода Болейн, ей теперь подходят имена всех последних в своём роду и роде. — Ты никогда не была одной из них, — он тянет это, будто читая мысли Мэллори; лакированные ботинки блестят вышколенностью и позерством на запрокинутых на стол ногах. Она перестала удивляться и отвечать, зная заранее, что на любой вопрос у него не найдется вежливого пояснения. Мэллори просто смотрит на воплощение изящества напротив себя и не может отделаться от чувства, что чего-то не хватает в этой картине вседозволенности и силы. Да, точно. Крови. — Ты планировал это с самого начала? — она еле узнаёт свой голос — с тихой яростью и металлическим скрежетом; он морщится, как только каждый слог шершавостью затаённой злобы проходится по его слуху. — Оставить тебя в живых? — и тем не менее в ответном на неё взгляде ни капли темной, спелой ненависти; греховный плод сладок, но он уже был сорван. Тишина настаивается несколько секунд, пока Мэллори, одетая на его усмотрение в тяжёлое платье, с убранными наверх волосами, с ампутированными крыльями надежды в открытых лопатках, стойко выдерживает хлёсткую лавину его блестящего восхищения и своеобразной любви в невинных светлых глазах. Холод забирается за край декольте, струится и стекает змеями вдоль позвоночника — как-то он играючи выпускал их на неё, наблюдая и смеясь. Кажется, это было в их первую ночь, когда она сожгла всё вокруг, но не смогла тронуть его. Зато он смог. — Не конкретно тебя… — Мэллори не сразу понимает, что он действительно даёт ей ответ, а не смутные подсказки и игры вопросов. — Но о равновесии сил я слышал. Майкл просит приказывает ей расчёсывать ему волосы перед сном. Пульсация проклятой жизни под бледной кожей, три выпуклых шестёрки за ухом, чувствительность шеи. Мэллори вспоминала, как просто расходилось горло Коко у неё под пальцами. Но щекотка его силы у своей ярёмной вены напоминает, кто он таков. Сначала она думала, что это всё приз для победителя, ручная ведьма, которая до скрипа зубов желает тебя уничтожить и нож которой ты с осуждающим цоканьем каждую ночь убираешь из-под её подушки. Но им друг для друга, если подумать, хватило бы только себя. Честных, яростных, ненавидящих, фатально столкнувшихся на перепутье мирозданья по разные стороны всех законов и условностей. Этакий канон, который они даже не хотят испробовать на прочность, зная, что ничего в итоге не получится. Мэллори не хочет думать, что сдалась и подчинилась (особенно его рукам, которые не касаясь напрямую, могут жечь огнём в любом месте, проникать глубже самого нутра и находить что-то тёмное, клятвенно не существовавшее раньше). Отсрочка на день, неделю, месяц. Жизнь. Упорядоченная жизнь молодожёнов в эпохе разрушения и изоляции. Новый бункер едва ли кажется уютнее среди улыбающихся людей, чьи состояния и проданные души когда-то позволили умереть практически всему населению их планеты. Исступлённая, задыхающаяся и как никогда злая, она беспомощно плавится в его объятиях, желая вонзить зубы в подставленное плечо. — Зачем… — и стон выдаёт предательское тело, и в стоне этом извечный вопрос. Ему это не надо так, как людям. Он выше этого, он ниже этого. Она чувствует это, но сейчас — сейчас Мэллори ощущает другое, раздирая до крови чужую безупречную кожу. Её бессилие затухает на его губах. — Ты правда думала, что я позволю возродиться роду человеческому из этих остатков? — голос Лэнгдона на ощупь, должно быть, как сам он — бархат и шёлк, податливый горячий воск, растекающееся вокруг тебя пламя, послушно лижущее ступни и согревающее, но в любой момент готовое испепелить всё до основания. Мэллори с ним на балконе, и оба взирают на сливки бывшего высшего общества идентичным презрительным взглядом; знала бы её Верховная, насколько они были, есть и будут похожи. Предсказания никогда не врут. Их перевирают люди в свою пользу. — А у людей есть выбор? — она даже не поворачивает голову, чувствуя кожей его взгляд, обводящий острый профиль; когда-то Мэллори думала, что отравится от него одного. — У нас есть, — её ресницы вздрагивают, и Майклу так нравится наблюдать за её рушащимся самообладанием, особенно когда причиной служит он. — А мы не люди. Ей страшно понимать подтекст, сквозящий темнотой и светом напролет, навылет, в переплетении единства, но не доходящего до серости прошлого и исчезнувшего. — Последние в своём роде… — Антихрист легко опирается на мраморные перила, наблюдая, как яд в напитках оставшихся представителей своего вида начинает действовать; Мэллори с ужасом впитывает в себя последние вдохи умирающих, -…могут стать первыми. Ей бы бежать вниз, вдыхать попутно жизнь, но на тонком запястье сталью спаиваются ледяные пальцы — она видела, как он играет ими: на пианино и на человеческом теле. — Бог уже создал Адама и Еву, и вот что вышло, — в расплескавшихся темнотой зрачках ни капли безумия — сплошная расчётливость. Нечеловеческие хладнокровие и осознанность. У Мэллори пересыхает во рту — она видит мольбу понять. — Теперь черёд Дьявола.