Колыбельная.

Я рассыпаюсь. Меня держат только твои руки, охлаждающие жар в позвонках. Как и всегда, как раньше, как уже никогда больше. Где грань между уничтожением мира и его спасением? Я не знаю и никогда не знал. Я всегда потакал своей ненависти, злобе, боли и скорби. Мир жесток и, чтобы бороться с ним, ты должен быть еще хуже. Я позволил гневу сожрать меня. Я выскреб из себя всё и заменил агонией. И теперь я сгораю, прихватив с собой целый мир. Может, на его руинах когда-то прорастут цветы. Я не увижу этого. Но, надеюсь, увидишь ты. Ведь ты заслуживаешь этого, как никто. За твоей спиной небо разрывают вспышки огня, и гарь забивает мне нос и глотку. Но ты не изменяешь себе даже сейчас, твои пальцы ледяные. Что бы мы ни делали, они всегда были морозом на моей коже. Всегда забирали мой горящий гнев и режущую боль. Странно, ведь мне не больно даже сейчас. Только почему-то немного страшно. Я ведь и забыл, что такое ощущать страх. Лица вокруг нас — просто нечеткие пятна, размытые, расплавленные силуэты. Я сражался и за них тоже, но это лезвия их мечей сейчас рассекают моё тело на куски. Только вот твоего меча там нет, хотя ты был тем, кто обещал убить меня. И я бы сам дал тебе это сделать. Ты знаешь, это была бы самая желанная смерть для меня. В глубине души я всегда понимал, что такой подарок это непозволительная роскошь для нас обоих. Я рассыпаюсь. Но ты так сильно обнимаешь моё тело, что оно все еще остается почти целым. Но мы оба знаем, что ты не сможешь спасти меня, да и незачем больше. Ты, как и я, всех потерял еще давно. Мне так жаль, что я не смог ничего изменить. Мне так жаль, что я смотрю на твоё лицо в последний раз. Мне так жаль, что в моих руках совсем не осталось сил, чтобы коснуться тебя. Помнишь, как мы желали уничтожить всех этих титаньих выродков до последнего? Кажется, словно это было совсем в другом мире, которому я никогда не принадлежал. Ведь в итоге я стал хуже, чем они все. В итоге я утонул в крови людей, которых хотел спасти. Может, этот мир не был достоин спасения. Но я всегда любил его всем сердцем. Всем живым и человеческим, что во мне осталось. Ты что-то шепчешь, но я не слышу, не понимаю — я в коконе из дыма и пепла. Векам так тяжело, но я не могу оторваться от тебя. Ведь дальше тебя нет. Вижу твои губы. С них почему-то капает кровь, слишком много крови, но они всё так же прекрасны и желанны. Я рассыпаюсь. Вспоминаю, как бредил тобой. Хотел быть как ты, быть тобой, а затем — тебя. Твой каждый вдох открывал мне вечность, твое молчание лечило мои раны. Ловлю себя на новом ощущении: впервые за много лет я остаюсь без чужих голосов и мыслей в своей голове. Так странно быть снова собой. Так… пусто. Отец… Я знаю, как ты ненавидел их, помню боль от подошвы твоего ботинка, разбивающего мне лицо. Ты всегда выражал свою боль так. Тогда ты впервые не нашел в моих глазах меня. Прости, что стал для тебя очередным бессилием. Мы оба знали, что тот, кто вернулся спустя три года, не был тем мальчишкой, которого ты знал и которым я был когда-то безумно давно. Но еще мы оба знали, что любая дорога привела бы меня сюда. Ты учил меня выбирать самому. И я выбрал. Пламя за тобой становится больше и зажимает нас в тиски. Черт. Ну же, Леви, уходи. Ты не самоубийца и еще многое не закончил здесь. Уходи, пожалуйста, ведь огонь всегда уничтожает лёд. Осталось ждать совсем недолго. Горький и терпкий, густой, как моя кровь, как ошметки бесполезного тела, вкус оседает в горле. Это горечь. Ведь я… не смог. Я… проиграл? Прости…те меня. Я рассыпаюсь. Я война. Я монстр. Последний закат Человечества. Предатель и безумец. Ребенок и его мечты. Тяжелые морские волны бьются о берег. Я проиграл. Я весь превращаюсь в этот горький терпкий крик, и в рот мне вливается солёная вода, горечь и бессилие. Никогда не сдавайся, Эрен. Я могу бороться дальше, до самого конца. Я, кажется, могу схватиться за лезвия, проросшие в моей груди. Кажется, могу оттолкнуть тебя дальше от себя и смерти. Кажется, могу напоследок коснуться губами твоих слёз — если они действительно есть. Ведь, признаться честно, они всегда были такой же мечтой для меня, как и свобода. Маленькое эгоистичное желание, чтобы капитан плакал обо мне. На веках оседает пепел, невыносимо тяжелый и горячий. За ними — бесконечная темнота. Но вдруг меня пьянящим дурманом окутывает теплый и пряный запах свежей выпечки. Леви, ты тоже чувствуешь? Он так близок и так реален, выталкивает из меня все сожаления, гладит тонкой рукой по волосам, убаюкивает тихим нежным голосом. Леви? Я смотрю на успокаивающееся море, теперь далёкое и безмятежное. Недосягаемое. Силуэт на его берегу в лучах теплого красного солнца — твой, я бы никогда не перепутал его ни с кем другим. Эти черты и этот облик врезались в мою память с самого детства и были рядом всю мою недолгую жизнь. Вели меня вперед. Развевающиеся крылья свободы за спиной, твои, настоящие, чистые. Всё правильно, ты не можешь сгореть вместе со мной. Я всегда буду любить тебя. Но сейчас я должен вернуться назад, к маме. Это от неё пахнет корицей и сладостью. С ней тепло, не больно, и я хочу закрыть веки. Я рассыпаюсь. Я засыпаю.