Феникс

Стоит жаркое, безоблачное лето восемьсот девяносто девятого, и Геллерт впервые оказывается в Годриковой Впадине. Дом его бабушки, Батильды Бэгшот, стоит на маленьком холме, между двумя старыми могучими дубами. Когда солнце в зените, рыжая черепица на крыше раскаляется, и все комнаты становятся невыносимо душными, как баня. В доме два этажа: на первом — столовая, кухня, ванная, просторные и большие, с кучей окон — специально, чтобы в особо жаркие дни распахивать их настежь, впуская внутрь хоть немного прохладного воздуха; на втором — гостевая комната и спальня Батильды. Геллерт приезжает с одним чемоданом и ворохом неприятных воспоминаний; учеба в Дурмстранге оканчивается слишком скоропостижно, но это его не расстраивает — примерно в тринадцать лет Геллерт осознает, что может сам справиться с любыми знаниями, достаточно только не мешать ему их черпать. Начинается июнь, горячий ветер облизывает лопатки, пробираясь под рубашку. Геллерт сидит на веранде, закинув ноги на перила, и разглядывает маленькое изображение феникса на запястье левой руки. Надавливает большим пальцем, будто надеясь, что грубый черный контур поплывет под прикосновениями и его можно будет просто стереть. То, что читал Геллерт о соулмейтах в Дурмстранге, его не радует — перспектива быть привязанным к какому-либо живому существу, будь то очаровательный шотландский терьер или рыжая соседская девчонка, кажется ему тошнотворно-обременительной. Геллерт читает серьезные книги и хочет от мира больше, чем тот может ему дать. Его времяпровождение в Годриковой Впадине не особо разнообразно: утром он помогает Батильде, расчищая чертополох и собирая яблоки на заднем дворе, а вечером, закрывшись в комнате на втором этаже, читает книги, позаимствованные в бабушкиной библиотеке. С нарастающим азартом Геллерт ищет упоминания Игнотуса Певерелла или Даров Смерти, но в них нет ничего, что бы приблизило его к истине. Близится середина июня, и феникс на левом запястье приобретает цвет. Это происходит незаметно: вокруг черного контура появляются огненно-красные полосы, будто неловкие мазки кистью, нанесенные грубо и беспорядочно. Геллерт просыпается июньским вечером от неприятного жжения. Он открывает глаза, шепчет «Люмос» и видит, как сквозь тонкую кожу и переплетение вен у феникса прорезаются перья. Дни не идут, а тянутся, и вся жизнь становится, как патока — вязкая и тягучая. Геллерт собирает яблоки в большую плетеную корзину, выдирает траву с тем же рвением, с которым бы хотел вырвать со своего запястья все огненно-рыжие перья, и по несколько часов сидит на веранде, читая уже совсем другие книги. Ни одна из них не рассказывает, как разорвать родственную связь; даже самые темные фолианты, обычно хранящиеся в закрытых библиотечных зонах, только просвещают о природе соулмейтов, но никак не помогают от нее избавиться. В шестнадцать лет у каждого волшебника на запястье появляется патронус его соулмейта. Что делать с теми, у кого нет патронуса, кого не обучали защите от дементоров, не ясно. Геллерту хочется, чтобы эта дурная привязанность обошла его стороной, а он мог вернуться к своим серьезным изысканиям. Геллерт относится к любви с опаской: она толкает людей на сумасшествия, лишает здравого рассудка и надолго выбивает из колеи. Геллерт выше любви и любого смертного чувства — так он считает в начале июля, с неприязнью разглядывая рисунок на запястье. Но одним прохладным воскресным утром феникс расправляет крылья. В тот же день Геллерт знакомится с Альбусом Дамблдором. Альбус старше его на год, он — один из лучших выпускников Хогвартса и тот человек, которому безоговорочно пророчат блестящее будущее. Он по-юношески красив, и все, начиная от внешнего вида и заканчивая манерой говорить, дышит безграничными амбициями. Впервые они встречаются в саду Дамблдоров: Батильда просит передать охапку гиацинтов, никак не уточнив, что там будет его сверстник и что вся эта затея лишь для того, чтобы познакомить своего нелюдимого внука с замечательным, талантливым Альбусом, и Геллерт послушно направляется к соседям, одетый в выцветший рабочий комбинезон и совсем не готовый к неожиданным знакомствам. Его встречает юноша — ослепительно красивый, улыбчивый, с лучистыми голубыми глазами. Геллерт молчаливо протягивает ему цветы, понимая комичность ситуации, и чувствует себя жестоко обманутым. На старшем Дамблдоре белая рубашка с широкими рукавами и плотный камзол; туфли с острыми носками начищены до блеска, а перламутровые пуговицы искрятся всеми цветами, переливаясь в мягком солнечном свете. Геллерт сухо здоровается, чтобы заполнить тишину, Альбус кивает и улыбается; он стоит на крыльце, на ступеньку выше, и смотрит на Грин-де-Вальда сверху вниз, как благосклонный бог, такой же совершенный и неземной. — Спасибо за гиацинты. Они до безумия красивы. Геллерту хочется сказать, что он ошибается, и это не цветы, а Альбус красив до безумия, но вместо этого Геллерт только скрещивает руки на груди и холодно цедит: — Я большего ожидал от отпрыска Дамблдоров. Это откровенное вранье: настолько явное, что даже Альбус немного улыбается, сочтя напускной снобизм Геллерта обворожительным. — Жаль тебя разочаровывать, но я не лучший в своем роде. Будет время — покажу семейные альбомы. Мой дедушка Брайан, например, отлично играл на органе. И охотился вместе с кентаврами в Южном Уэльсе. — А что же отличает тебя от предков, Альбус? — прищурившись, спрашивает Геллерт. — А я просто очень славный малый, — отвечает Альбус и обезоруживающе заливисто смеется. Каким-то внутренним чутьем Геллерт понимает, что является патронусом Альбуса Дамблдора. Вернувшись домой, он запирается в комнате и, стыдливо спрятавшись под одеяло, до крови расчесывает запястье. Перья лежат гладко и ровно, почти сливаясь с кожей. Геллерт замечает, что весь феникс стал цветным: от ядовито-желтого хвоста до острого оранжевого клюва. Геллерт кусает щеку изнутри и едва не плачет, потому что впервые в жизни все идет не по плану: Альбус Дамблдор — та неловкая погрешность, которую он не предусмотрел, когда собирался стать самым могущественным магом в мире. Геллерту плохо, и до вечера он лежит, неловко скрючившись, сомкнув руку на запястье, чувствуя, как под оперением феникса глухо и размеренно бьется пульс. Альбуса в его жизни становится слишком много: он, якобы в благодарность, приносит Батильде связку фруктов, шутливо кланяется и с тех пор приходит ежедневно, проводя в доме семьи Бэгшот времени больше, чем в собственном. Геллерт наблюдает за ним, как за диким грифоном, ждет подвоха, когда эта искренняя добродетель Альбуса без капли подросткового цинизма пойдет трещинами и проявится его истинная натура. Альбус в меру горделив, совсем немного тщеславен; в нем нет ничего, что бы свидетельствовало о нем как о плохом человеке. Он, как и Геллерт, недолюбливает магглов, но это едва ли можно счесть недостатком: Геллерт видит, как напрягаются его лопатки и костенеет спина, когда Батильда за милой беседой вскользь упоминает об этом, и гадает, что на душе у младшего Дамблдора и чем он так обеспокоен. Все реже Геллерт напоминает себе, что от Альбуса Дамблдора, его чертового соулмейта, нужно держаться подальше. Обычно они сидят в столовой, за дубовым столом, накрытым ажурной скатертью. Большие двустворчатые окна распахнуты настежь, по комнате гуляет сквозняк, покачивая полупрозрачный тюль. Батильда расспрашивает Альбуса про учебу в Хогвартсе, преподавателей, магическую платформу, а все, что хочет узнать Геллерт, это что у Альбуса под его чертовыми манжетами. Они никогда не остаются наедине. Геллерту тревожно, когда Батильда уходит на кухню посолить суп или развесить свежее белье. У Альбуса настолько проникновенный взгляд, что ему впервые в жизни страшно: он чувствует, как в этом красивом дружелюбном парне кипит нерастраченная волшебная энергия, как сила бурлит в венах, напитываясь кровью и густея. Геллерт знает это, потому что чувствует то же самое: жить становится скучно, когда ты слишком талантлив для руководства каким-нибудь Министерством Магии, а ничего выше по власти и значимости в мире магов не придумали. Приходится расширять границы — и свои, и общие, поскольку держать свой талант в себе — значит дать ему умереть в зародыше. Но Альбус не высокомерен, не честолюбив. Он хочет быть преподавателем и обучать детишек справляться с боггартом. Геллерту от этого практически смешно: он бы посчитал Альбуса дураком, если бы не видел его взгляд — суровый и уставший, как у столетнего старика. Когда за привычной вечерней трапезой Альбус говорит, что символом его семьи является феникс, Геллерт принимает это как должное. В начале июля, когда жара достигает апогея, Геллерт посылает Альбусу письмо. Стоит ночь, по-летнему звездная, Геллерт привязывает к лапке совы сложенный вдвое листок и отпускает в раскрытое окно, наблюдая за тем, как птица, гулко хлопая крыльями, летит к дому на соседней улице. Феникс на его запястье горит ярче обычного, и Геллерт понимает, что все сделал правильно. Так начинается их переписка, у которой существует два негласных, но строгих правила. Первое — сов они отправляют только ночью. Второе — наутро и в течение дня никто из них не вспоминает об этом, будто никаких писем и не было. Геллерт пишет Альбусу, что ждал большего от Годриковой Впадины, и сокрушается, что глупые магглы беспрестанно застраивают деревню, превращая ее в лабиринт из приземистых уродливых домов. Альбус отвечает в привычной насмешливой манере, что Геллерт от всего ждет большего. Они обсуждают сказки Барда Бидля и Певереллов; Геллерт восхищается мастерством Бузинной Палочки, Альбус — воскрешающего камня, и до самого рассвета они спорят, что бы из этого было более ценно найти. Геллерт пишет, что магглы, ввиду своей слабости и узколобости, способны только прислуживать, Альбус вяло и без особого энтузиазма парирует, и они сходятся на том, что магглы являются слишком большой угрозой для магического сообщества. Геллерт торжествует, когда Альбус с ним соглашается, и эта первая его маленькая победа: весь их диалог сводится к постоянному отстаиванию интересов, и со стороны кажется наименее похожим на милую дружескую переписку. Геллерт никогда не был скрытным или стеснительным, но в присутствии Альбуса язык деревенеет, а тело становится ватным; он либо молчит, скрестив руки и хмуро наблюдая за беседой Батильды и Дамблдора, либо говорит что-то обрывочно и невнятно, надеясь быстрей завершить неудобный разговор и вновь быть представленным компании пыли и книг, дожидаясь ночи. Но близится август, и Геллерт впервые целует Альбуса. День по-особенному жаркий; Батильда отправляет мальчишек наверх, чтобы заняться готовкой, напевая при этом какую-то незатейливую старую песню. Альбус сидит на его кровати, скрестив ноги, и листает его блокноты. Эта наглость, отдающая собственничеством, Геллерта скорее обескураживает, чем злит — глядя в глаза Альбуса, чистые и спокойные, он не может возмущаться, а потому только вяло говорит «Аккуратнее» и возвращается к книге. Им комфортно и в тишине, без разговоров: на улице стоит душный полдень, под окном шумит молодая яблоня, а снизу, из кухни, раздается размеренное постукивание каблуков Батильды. Альбус нежит лицо под лучами солнца, как кот, и так же лениво, хитро улыбается, прикрывая веки. В голове Геллерта истошно бьется мысль, что Альбус непозволительно красив и впервые так дурманяще близок. — Слишком жарко, — неожиданно говорит Альбус абсолютно ровным, бесцветным голосом и начинает расстегивать манжеты. Внутри Геллерта что-то гулко ухает вниз, дробя ребра. Губы мгновенно становятся слишком сухими, он нервно облизывает их языком и не может отвести взгляд от запястий, по-юношески тонких и изящных, открывающихся с каждой расстегнутой пуговицей. На левом запястье Альбуса — искрящийся золотой феникс. Солнце облизывает его кисть, а Геллерт бесстыдно пялится, не веря своим глазам. Он ожидал чего угодно — даже абсолютно чистой, нетронутой кожи, но не этого. — В Дурмстранге не уделяют внимания Экспекто Патронум, потому что у вас нет дементоров, — говорит Альбус очень тихо, одними губами, но Геллерт все равно его слышит, потому что невольно подается вперед. — Тем не менее, Патронус может быть у всех, кроме самых темных волшебников, лишившихся всех светлых воспоминаний. Ты наверняка пробовал, Гел. Я прав? От этого мягкого, едва слышного «Гел» внутри приятно горячеет, а язык становится еще более непослушным. Геллерт кивает, глядя на Альбуса огромными восхищенными глазами — на своего сияющего, ослепительного бога — и ждет его следующей фразы, как догмы, как библейской заповеди. — Если спустя месяц, два, три ты попробуешь это заклинание, тебе это наверняка удастся, впервые в жизни. Твоим Патронусом будет Феникс, потому что, — Альбус берет его за руку, переворачивает, кладя себе на колено, и давит на его запястье сквозь плотную ткань рубашки, — твоим лучшим и самым светлым воспоминанием, Геллерт, буду я. Дыхание сбивается; Геллерт силится придумать остроумный ответ, отшутиться, выдавить насмешливую улыбку и отвернуться, чтобы не сидеть под испепеляющим взглядом, чувствуя себя абсолютно обнаженным — и душой, и телом. Все вокруг замирает, будто Годрикова Впадина на пару мгновений погружается в беззвучный прозрачный вакуум. Геллерт беспомощно перебирает немеющими пальцами, но Альбус держит его за запястье крепко, немного грубо; это злит, но где-то там, на периферии, и недостаточно, чтобы Геллерт хотел что-то с этим сделать. Он не знает, как это происходит, но руки против воли тянутся к воротнику кипельно-белой рубашки Альбуса, притягивая к себе. Альбус соскальзывает с кровати вниз, на пол, оказываясь на одном уровне с Геллертом. Мечты о власти, о чем-то грандиозном и большом оттесняются далеко на задворки: Альбус, восхитительно-красивый, пахнущий (как любит недовольно говорить Батильда) бьющими через край гормонами и одеколоном, такой беспрестанно-манящий в своей недоступности, сидит от него в паре дюймов и смотрит — долгим-долгим, затуманенным, жадным взглядом. Комната сужается до размеров его черных зрачков, все вокруг рушится и падает, с треском проваливаясь до основания. Геллерт, который ничего не боится, Геллерт, который в семнадцать знает самые темные и опасные чары, способные уничтожить половину материка, Геллерт, который стремится обрести бессмертие, просто тонет в этой пучине. В какой-то момент своих легких становится недостаточно. Геллерт чуть наклоняется вперед, и их губы смыкаются. Выходит неловко, не так, как хотелось, но Альбус придерживает его за подбородок, заставляя открыть рот шире, и проходится языком по кромке зубов, мягко, но властно и собственнически. Геллерту кажется, что среди них двоих это он должен «вести», быть более грубым, более настойчивым, но все выходит с точностью да наоборот — и когда Альбус чуть прикусывает его нижнюю губу, тут же аккуратно засасывая, чтобы не пошла кровь, Геллерт абсолютно точно не имеет ничего против. Геллерт задыхается, потому что Альбуса рядом с ним катастрофически много. Геллерт не любил, когда рукопожатия длились слишком долго; Геллерт брезгливо мыл ладони после того, как приходилось использовать на зельеварении общие флаконы; Геллерт ненавидел объятия и отделывался только сухим похлопыванием по спине. Но Геллерт держится за Альбуса, намертво вцепившись в воротник, и впервые находится так близко к человеку. Геллерту хочется опустить ладонь ниже, расстегнуть каждую пуговицу на рубашке, продолжая подставляться под хищные, злые поцелуи. Альбус, зная Геллерта несколько недель, уже понимает самое главное и основное: Геллерту не нужна любовь. Ему нужно, чтобы кто-то делил с ним отчаяние, ярость, мог разрушить весь мир и собрать его заново, кто-то, кто будет молчать и этой тишиной скажет все самое главное, и не будет его бояться, держа при себе, как ядовитого аспида, называя все это чем угодно, но не любовью. Геллерт размазывает поцелуй по губам, давится горячим и прерывистым дыханием Альбуса. Фениксы на запястьях обоих расправляют огромные огненные крылья и начинают медленно ярко гореть.