Emma's Challenge

Сегодня я совершенно не мог сосредоточиться на работе. Впрочем, как и всю предыдущую неделю… месяц… а может, и все эти двадцать лет с того дня, как я потерял самое дорогое в своей жизни. Мечту? Реальную цель, к которой стремился несколько лет? Думаю, это имело место быть. Да, определённо, но это стало лишь неким следствием случившегося тогда — двадцать лет назад. До сих пор тень прошлого тянется сквозь время и новые события, которые, к сожалению, не могут перекрыть чёрные пятна в моём сознании новой светлой краской. Не могут заглушить эти крики, вопли и стоны моих воспоминаний. Мне казалось, что всё наладилось — любящая жена, маленький сын, который совсем скоро впервые пойдёт в школу, и вполне успешная карьера. Казалось, что прошло уже много времени и всё произошедшее стало лишь историей, неким кошмаром, который забывается в течение жизни. Я думал, что время лечит... но я ошибся. Собственно, что меня так беспокоит? Я не знаю. Воспоминания о том дне должны были угаснуть, словно ничего и не произошло. Эти душевные раны должны были затянуться… но почему-то они снова и снова ноют... почему? Постоянно, когда я проезжаю кладбище Ман-Вадлтон, ибо дорога к нашему с женой частному дому располагалась как раз напротив него, ладони начинают потеть, а сердце ускоряет своё биение. В этот момент я думаю лишь об одном: « Я мог оказаться там, рядом с ними ». Обычно это меня пугало и я сразу избавлялся от подобных мыслей, по крайней мере мне так казалось, и дальше продолжал ехать по своим делам. Но в последнее время, смотря сквозь запотевшее стекло машины, я всё чаще вспоминаю… снова и снова вижу те коридоры... тех самых людей… После работы я, нигде не задерживаясь, поехал домой. Первоначально мне хотелось навестить сына, Джона, в больнице, чтобы поддержать его. Недавно он сломал ногу. Я хотел занести ему фруктов, сладостей каких-нибудь, подбодрить, но всё же не смог преодолеть свой страх. Даже ради собственного ребёнка. Я не мог пересилить себя…переступить порог больницы и вновь вдохнуть этот запах, что бьёт мне в нос, заставляя вспоминать тот день. Каждый раз к этому запаху мозг пытается привязать привкус железа. Такой едкий, неприятный… и запах пороха. Многое забылось, я не мог вспомнить всё в мельчайших деталях, но запахи остались… и голоса. Я понимаю, что надо стараться абстрагироваться от тех ассоциаций, что периодически приходят мне в голову, и продолжать жить дальше. К сожалению, у меня это не выходит. Уже много лет я не хожу по врачам, боясь, что кадры прошлого всплывут перед глазами. Гвен, моя жена, сильно обеспокоена этим состоянием в последние несколько месяцев, потому недавно у меня появился личный психолог. В последний раз, когда я был у подобного специалиста, меня упекли в психиатрическую больницу. Не знаю, как я справился со своими травмами, но примерно на десять с лишним лет мои мысли улеглись на дно подсознания, не подавая признаков жизни. Однако последние три месяца меня не покидает чувство, будто моя жизнь пошла не в то русло. Словно она и не моя вовсе. Я ощущаю, как эти тараканы ползут обратно в мою голову, кажется ещё немного и я сорвусь… Сегодня Гвен уехала к Джону, и я остался один на один со своими мыслями в абсолютной тишине. Я сидел в гостиной и смотрел в одну точку, как будто чего-то ожидал. Какого-нибудь громкого звука, который выведет меня из этого состояния. Может, в соседней комнате упадёт книга, и звук удара о холодный паркет распространится по всем помещениям? Если бы это были истинные мои мысли. На самом деле я думал о другом…ожидание громкого хлопка съедало меня изнутри. Я не выдержал и укрылся в ванной. Включил воду, чтобы пронзить оболочку тишины хоть каким-нибудь звуком. Пока ванна заполнялась холодной водой, я вновь задумался. … Я вновь допоздна сидел в колледже с Тони, моим верным другом. Мы уже привыкли каждую пятницу сидеть на втором этаже в редакции студенческой газеты, вместо того, чтобы идти домой и писать очередную курсовую работу. В такие вечера мы только и делали, что думали, печатая лишь наброски мелких идей и заметок. В последнее время творческий процесс стоял на месте как у меня, так и у Тони. Мы смотрели друг на друга уставшим, пустым взглядом, надеясь, что у человека, сидящего напротив, зародилась оригинальная идея, готовая выплеснуться в заголовки и печатные колонки. За два года студенческой жизни мы написали уже обо всём, что только могли увидеть, и то я был более чем уверен, что до нас это сделали бывшие студенты, выпустившиеся из стен колледжа за четыре года до этого момента. Кто-то ходил на практику, кто-то на пары, а потом на какую-нибудь подработку. В итоге за последний месяц ничего интересного в этом заведении не происходило. Мы рассчитывали на первокурсников, но в этом году они то ли были не особо активные, то ли до сих пор не до конца адаптировались, из-за чего не хотели отвлекаться от учебного процесса. В итоге мы смирились с тем, что у газеты наступил период творческого кризиса. Неожиданно дверь в наш маленький кабинет открылась и на пороге показались три девушки – наши одногруппницы. Девушки, которым следующий день сломает жизнь, разделит её на до и после, как хрупкую ветку дерева, одним быстрым ударом без особых усилий. Пару минут и события колледжа мы обсуждали уже в компании девушек. Фантазия Тони, единственный источник хоть каких-нибудь идей для нашей газеты, резко ушла в русло разговоров ни о чём с Мирандой и Шенон. На их фоне мы с Эммой выглядели так, будто бежали около двенадцати километров, а потом сидели четыре пары и один семинар. Она положила голову мне на плечо. Я видел, что она устала, и потому спешил отвлечь Тони от двух достаточно легкомысленных болтушек, чтобы мы с Эммой могли поехать домой. Мы совсем недавно стали жить вместе. Ключи от съёмной комнаты имелись лишь в одном экземпляре, ибо сделать дубликат мы ещё не успели. Из-за этого моей спутнице пришлось провести пару часов в компании Тони, пока мы не закончили. Я давно заметил, что между ними образовалась некая антипатия друг к другу, но с чего она началась точно сказать не мог. Мы с Эммой поступили в колледж в одном году, но на разные специальности. Первый год я жил своей жизнью, не обращая внимания на ребят, что учились рядом со мной. Даже в своей группе я ни с кем не общался, что уж говорить про таких людей, как Эмма – персон с периферии моего окружения, как я их называл. Именно в колледже я стал одиночкой, но, в отличие от многих людей, для меня это не было чем-то ужасным. Мои одногруппники думали, что я нахожусь в некой депрессии из-за отсутствия постоянной компашки, болтающей не о чём. Я это отрицал, смотрел на них свысока. Они не понимали меня, считали странным. Ну а я в свою очередь считал странными их. В общем, отношения с одногруппниками у меня как-то сразу не сложились. В этом определённо была моя вина, ведь я сам их сторонился и не шёл на контакт, считая их неинтересными, даже глупыми. Опять же, мне было всё равно. Спустя время некоторые личности из моей группы начали считать меня социопатом. Честно сказать, я не понимал, как они дошли до этой мысли. Я просто очень аккуратно подходил к организации своего окружения. Конечно, в то время меня нельзя было охарактеризовать как коммуникабельного и открытого нараспашку человека, но социопат во мне по большей части умирал, нежели прогрессировал. Однако эта мысль полностью убила в них идею близкого контакта со мной. Только спустя пару лет они поняли, что переживали не за того человека… Однако время шло. На второй год обучения я уже сдружился с Тони. Темы для разговоров появились сами собой, так мы и нашли общий язык. Он любил общаться, да и какая-то особая харизма, присущая таким людям, у него была. Моё одиночество, от которого я действительно получал удовольствие, исчезло. В моей жизни появилось много новых людей, событий и в какой-то степени случайных связей. Тони знакомил меня с кем только можно. Втягивал в различные неприятности. Я всегда считал, что это глупо. Однако сейчас я понимаю: если бы не его выходки, мы бы с Эммой так и остались просто прохожими, учащимися в одном заведении на разных специальностях. Мне тяжело вспоминать то время, что мы провели вместе с ней. Оно было слишком прекрасно, и теперь после произошедшего, после той точки, поставленной в нашей короткой истории, я не мог спокойно говорить о ней. Однако перед глазами постоянно стоит её образ и та наша первая встреча. Тогда была осень, самое её начало, когда солнце светит ярко, а листья только начинают менять свой цвет. В тот день я шёл в колледж, по дороге встретившись с Тони. Мы уже состояли в редакции студенческой газеты и потому спешили на мероприятие, которое организовал колледж для первокурсников, чтобы собрать материал и написать что-нибудь интересное. Честно, я сам не понимаю, как умудрился попасть в газету. Я сторонился подобной деятельности, не хотел тратить на колледж своё свободное время. Но с появлением в моей жизни Тони всё изменилось. Он уговорил меня пойти в газету, так, чисто за компанию. Недолго думая, я согласился. Считал, что в скором времени пожалею об этом, однако ошибся. Это было интересно. Именно там я познакомился с Мирандой и Шенон. Для меня они были такой же серой массой, как и все остальные люди в коридорах нашего колледжа. Я был равнодушен к ним. Перекидывался лишь парой слов во время нашей небольшой работы и, пожалуй, всё. Мероприятие было на редкость не таким уж и скучным. Особенно для меня. Я видел, как все радовались, смеялись и обсуждали происходящее. Эти первокурсники казались мне такими наивными, потому я с лёгкой иронией продолжал наблюдать и фотографировать новеньких парней и девушек, довольных и серьёзных. Краем глаза я отвлекался на свою «коллегу по фотоаппарату». Именно тогда я и познакомился с ней – Эммой. Скажу честно, я повёлся на её внешность. Любовь с первого взгляда? Точно нет – для меня это нонсенс. Она мне симпатизировала, но не более. Сейчас я, конечно, так не скажу. То, что произошло с Эммой спустя год, тронуло струнки моей души, в существовании которой многие из моих «знакомых» сомневались. На следующий день я имел возможность пообщаться с ней в редакции, когда мы собирали весь материал. Тогда я понял и то, что с Тони у них контакт не сложился. Шенон и Миранда оказались её одногруппницами и затащили Эмму в газету точно так же, как меня забросил туда Тони. В тот момент я понял, что мы чем-то схожи. Два ленивца попали в компанию гиперактивных и творческих людей, готовых в любой момент попасть в самые неожиданные ситуации. Мы же с Эммой по большей части были простыми фотографами, пытающимися запечатлеть по-особенному важные моменты жизни с нужных ракурсов и позиций. Газета же была неплохим опытом – к такому выводу мы с Эммой впоследствии пришли. За месяц общения я привык к ней, но всё же не подпускал близко. Слишком часто о мою доброту и любовь вытирали ноги, потому к Эмме я был холоден. По крайней мере внешне. Мимикой, жестами и взглядом я не выдавал того, что творилось внутри меня. А ведь на самом деле мне хотелось прикасаться к ней… слышать её голос… просто находиться рядом. В какой-то момент она стала тем магнитиком, который заставлял меня просыпаться в пять часов утра и ехать в колледж. Правда, произошло это гораздо позже. Я долгое время не открывался ей, хотя ясно видел, как она ко мне тянется. Возможно, она хотела просто общаться, быть другом, ибо пыталась понять меня, узнать о моих интересах, жизни. Однако я боялся подпускать её близко к себе, ибо прекрасно понимал, что не смогу быть ей просто другом из-за своих потаённых чувств, в которых тогда я сам себе и признаться-то толком не мог. Не хотел я признавать, что нуждаюсь в ком-то, словно зависим от настроения и поступков этого человека. Я считал такую привязанность самым жестоким наказанием. После того, что я пережил, это стало ещё более очевидно и на всю жизнь осталось в моём разуме несвергаемым постулатом. Эмма стала важной страницей моей жизни, которую мне порой больно перечитывать, пересматривать… но в тоже время так хочется мысленно возвращаться в тот год. Единственный год наших отношений. Эта девушка была такой же, как и все, потому в глаза мне не бросалась. Всё то время, что мы провели вместе, я не воспринимал её всерьёз. Просто мимолётный интерес, не более. Но потом появилась эта проклятая привязанность, которая не давала мне спокойно жить, дышать и спать. Я действительно не спал ночами, обмениваясь с предметом своей бессонницы цифровыми текстами. Я глупо улыбался, радовался каждой букве, написанной ею. Честно, я чувствовал себя пятнадцатилетним мальчишкой. Но мне это нравилось, безумно. Поначалу даже учёба пошла на спад, но осознание того, что образование нужнее, всё-таки отрезвляло мой помутневший разум. Опыт отношений у меня был, к сожалению, совершенно неудачный. Потому я не понимал, как Эмма смогла вызвать во мне такие эмоции. Она же была совершенно простой… такой же, как все… однако я постоянно испытывал чувство некого тока по телу, теплоты, прожигающей мои руки, когда она произносила сочетание пары букв – Билл – моего имени. Мне всегда нравилась её интонация, тембр и это особое произношение, присущее только ей. До сих пор этот оклик стоит у меня в ушах, заставляя просыпаться ночью в холодном поту и вспоминать её. За три дня до того жуткого события мы начали жить вместе. Сняли комнату в общежитии. Пускай оно и находилось далеко от колледжа, зато цена была приемлемой. Для двух студентов, мечтавших о совместной жизни в собственном мире, где никто их не видит и не трогает – это истинное счастье. Та комнатка в общежитии стала нашей особой коробкой уединения, куда не могли проникнуть посторонние взгляды и мнения, где мы могли со спокойствием наслаждаться друг другом. Я в подробностях помню ночь той пятницы, когда мы пытались придумать новый выпуск студенческой газеты, даже не подозревая, что новость найдёт нас сама через три коротких, незаметно пролетевших, дня. Спустя некоторое время после прихода девушек мы с Эммой покинули пределы аудиторию и направились в сторону ближайшей автобусной остановки. Тогда на улице было холодно, и Эмма постоянно переминалась с ноги на ногу, пытаясь согреться. Пока мы стояли и ждали нашу попутку в тёплое местечко, я наслаждался покрасневшими от мороза щёчками моей девушки. Я любил проводить с ней время. Не хотел отходить ни на секунду. Мой разум был затуманен, на глаза надеты розовые очки с толстыми линзами, которые порой не давали мне объективно оценивать действительность. Моим миром была только Эмма. Опять же, то самое чувство привязанности, влюблённости, которое не даёт спокойно жить. Одновременно ужасное и прекрасное. Хотя жить на самом деле стало проще, ведь я не замечал тех проблем, что творились вокруг меня. Тех людей, что просили у нас моральной помощи. Я не замечал ни своих друзей, ни родителей, ни тем более одногруппников, которые с каждым днём всё сильнее отдалялись от меня, несмотря на то, что мы учились с ними уже на третьем курсе. Некоторых ребят я даже не знал, можно сказать, не замечал. Иногда лишь здоровался с ними, но близкого контакта у нас никогда не было. Люди для меня всё так же оставались фигурами с закрытыми лицами, что проходили мимо, словно сами не хотели замечать меня. Автобус приехал быстро, и мы с Эммой немного отогрелись по дороге домой. Фонари освещали улицы, быстро проносясь мимо моих уставших глаз, пока Эмма тихонько лежала на моём плече. Дома мы сразу легли спать. День был тяжелым, и делать что-то совершенно не хотелось. На пары в субботу мы не явились. Третий год обучения начался для нас с прогулов. Однако прогульная жизнь пустила свои корни в почве моего учебного времени ещё со второго года, когда я начал понимать всю «кухню» колледжа. Теперь Эмма стала моим коллегой в этом вопросе. В тот день нам хотелось провести время вместе. Это звучит странно, особенно если учитывать тот факт, что мы жили в одной комнате и видели друг друга чаще, чем собственное отражение в зеркале. Однако что-то странное заставило нас остаться тогда дома и два дня провести вместе. Возможно, это было шестое чувство, а может, и просто совпадение. Я, по крайней мере, склоняюсь ко второму, хотя Эмма, если бы она сейчас сидела рядом со мной в ванне, наполненной холодной водой, выбрала бы первое. Она верила в такие вещи, в судьбу. Считала, что вся наша жизнь прописана кем-то. Если так, то за что нам это всё? Всё то, что мы пережили? Тогда я не предал этому чувству особого значения, ведь мы решили остаться в нашей уютной комнатке просто потому, что не хотели в холод ехать так далеко буквально на несколько неважных пар. Те два дня до понедельника мы наслаждались жизнью. Я видел, что мне писал Тони. Он хотел поговорить, но я игнорировал. Те дни оказались очень насыщенными, и мне не было дела до тех, кто находился вне поля моего зрения. Я даже не знаю, с какими чувствами я это всё вспоминаю. Эта ностальгия вызывает у меня счастье или печаль, смешанную с чувством абсолютного бездействия и неизбежности? Как бы там не было, но те дни были прекрасны сами по себе: мы прогуливались, ходили по торговым центрам, сидели в кафетерии и смотрели фильмы в домашней обстановке. Мне не верилось, что у нас всё было так хорошо долгое время, ведь ещё за пару месяцев до того, как съехаться, мы постоянно ругались. В какой-то момент я подумал о том, что вновь ошибся, и Эмма не мой человек. Я был глуп. Из-за незначительной неудачи хотел прекратить и разрушить всё то, чего мы добились. Хотел сделать ей больно… я ужасен и мне нет прощения после таких мыслей, ведь она меня любила. Дорожила мной, знала цену этим отношениям и хотела сохранить их на долгие годы, потому всегда извинялась первой. Я чувствовал себя паршиво после этого. Сейчас же я ощущаю ещё более сильную вину перед ней. Я не смог стать для неё опорой, тем человеком, который мог бы защитить её, сделать счастливой. Этому уже никогда не бывать. Но тогда, после последней нашей ссоры, я хоть и немного, но изменился ради неё. В тот момент я понял, что отношения это сложная штука, и ты обязан меняться ради любимого человека, идти на определённые уступки. Всё будет четно, если такое желание исходит лишь от одной стороны… так было и у нас. Она менялась и внешне, и внутренне. Занялась фитнесом, придерживалась здорового образа жизни, развивалась, учила языки – всё для того, чтобы я гордился ей. А что я? Ничего. Курил, пил и был безразличен к нашим общим проблемам. Эмму это задевало, но она не подавала виду. Ну, до поры до времени. Она была ещё той истеричкой, если так подумать. Копила эмоции, молчала, а потом срывалась на меня. Дурачок Билл, не понимающий ситуации, поддерживал такие настроения, спорил с ней, доказывая свою позицию. И чего в итоге мы добились? Ссор, скандалов и постепенного отчуждения. Последняя наша ссора, как раз за два месяца до тех выходных, завершилась белым флагом с моей стороны. Это было впервые. Я осознал, что всё это время был не прав. Она тоже во многом ошибалась, но я закрыл на это глаза, потому что не хотел вновь запускать цепь обид, такую привычную для нас двоих. Я дорожил ею и… любил. Пускай встречались мы немного, но уже тогда я чувствовал, что именно с этим человеком свяжется моя жизнь крепкими, стальными цепями. Так и случилось. Вот только не так, как я представлял это в свои девятнадцать лет. Неожиданно, лёжа в холодной воде и смотря на белую плитку ванной комнаты, я осознал, что в своих воспоминаниях плавно подошёл к тому самому дню, который навсегда разлучил меня с Эммой, некоторыми одногруппниками и преподавателями, а также с моей психически здоровой жизнью. Дышать стало труднее, когда я начал прокручивать в своей голове события того дня… Я проснулся примерно в девять часов утра. Эммы уже не было дома, ибо у неё были утренние пары, тогда как у меня они начинались примерно в двенадцать дня. Потому я спокойно спал и никуда не торопился, пока не понял, что перепутал время, и я уже как полчаса должен был быть в колледже. В то утро я не видел Эмму: она тихо собралась и ушла на остановку, пока я спал. Буквально за следующие полчаса я собрался и направился по тому же маршруту. Сеть притихла. Никто ничего не писал. Все беседы колледжа, которые ещё пару часов назад во всю что-то обсуждали, неожиданно замолчали. Ситуация на секунду показалось мне странной, но всё же такого глобального значения я этому не предал, считая, что сейчас у всех идут пары. Я вышел из сети и окинул взглядом людей в автобусе, что был уже на полпути от колледжа. Всё было как обычно. Простой будний день… В голове крутилась лишь одна мысль – «Почему я такой везучий?», когда автобус встал в пробку. Прогуливать этот день я совершенно не хотел. С самого начала той недели я собирался закрывать долги перед сессией, потому надо было держать вид прилежного студента (суббота была благополучно забыта). Через пару минут в окне я увидел полицейскую машину. Потом ещё одну, за ней другую. Так мимо нашей пробки проехало около пяти таких машин. Напрягся я только тогда, когда за ними показалась скорая помощь. Эта картина ясно дала понять, что в нашем мирном городке произошло что-то страшное. В салоне автобуса я задержался ещё минут на десять, прежде чем в неимоверной тревоге выбежать из него на ближайшей остановке. Причиной тому послужила новость, которую я невзначай заметил в новостной ленте. Люди обсуждали раненных студентов, выходящих из какого-то колледжа в центре города. Кто-то спрашивал о том, что случилось и почему туда едет столько машин скорой помощи из разных точек города. Когда я узнал адрес этого колледжа, мои руки оцепенели. Это был мой колледж, до которого я всё это время пытался добраться. Первые секунды я не мог поверить в происходящее. Перепроверял адрес, название, надеясь, что это ошибка. Через пару минут, когда ко мне пришло осознание всего случившегося, я выбежал из автобуса. Мне было всё равно, что до колледжа оставалось ещё около километра. Я бежал со всех ног, не чувствуя усталости из-за адреналина, накрывающего меня с головой. Я не понимал, что делаю. Мне вроде бы хотелось прибежать, узнать, что именно произошло, но в тоже время я боялся увидеть то, что шокировало бы меня. К сожалению, так и случилось. Я увидел этот ад наяву, когда прибежал к центральному входу колледжа. От вида окровавленных людей, которые выбегали из здания, мне стало плохо. Кого-то увозила скорая, кто-то лежал на руках у врачей, а другие стояли так же, как и я, смотрели на всё происходящее и не могли поверить в это. Я ничего не понимал, лишь глазами искал знакомые лица. На улице было много людей, большинство с огнестрельными ранениями. Они ожидали ещё одной машины скорой помощи. Слёзы, крики, непрекращающиеся телефонные звонки и просьбы о помощи – именно таким я запомнил утро того дня. В какой-то момент тревога переросла в панику. Я осознал, что среди тех, кто уже находился в безопасности рядом с полицией и врачами, не было Эммы. Я не видел её, не мог дозвониться. Через какое-то время, может через минуту, которая показалась мне часом, я заметил парня из своей группы. Он сидел на асфальте и держал нашу раненую одногруппницу. У неё сильно пострадала нога, это всё, что я успел заметить. Она плакала, говорила, что больно. Я подбежал к ним. Именно тогда от тех самых людей я узнал, что произошло в стенах колледжа. Узнал о том, что один из студентов открыл огонь по людям примерно час назад. Ребята говорили невнятно, встревоженно. Девушка говорила, что убийца был не один, словно в неё стреляли с разных сторон. Парень же утверждал, что в здании находится лишь один «человек» с оружием, и он успел разглядеть его лицо. — Это Джозефф, я говорю тебе, это Джозефф… Я не знал, говорят ли они правду или это состояние аффекта. Их показания были разными, хотя, как я понял, время стрельбы они провели вместе и видели всё происходящее с одного ракурса. Это время можно зафиксировать как точку, положившую начало самым разным теориям и домыслам. В дальнейшем они начали появляться на пустом месте, буквально из ничего. Люди были напуганы. Они не понимали, что говорили, и я это осознавал. Единственное, в чём я был уверен на все сто процентов, – стрельба ещё не закончилась. Процесс убийства людей шёл полным ходом, пока полиция стояла снаружи и выжидала момента, когда убийца добровольно опустит оружие и выйдет к ним. Они не знали, что делать. Пока мы стояли и ждали, в колледже слышались звуки стрельбы. Я понимал, что прямо сейчас там убивают чьих-то детей, у которых есть мамы и папы, братья, сёстры и близкие друзья, которые в скором времени вместо того, чтобы встретиться и обнять их, придут на похороны. Будут смотреть, как безжизненное тело, пустая оболочка ныне жизнерадостного и весёлого человека, опустится глубоко в сырую, промозглую землю. Паника съедала меня изнутри. Я понимал, что Эммы, Тони и Миранды с Шенон нигде нет. Они находятся в колледже. Сейчас, прямо там, где идёт беспорядочная стрельба, а полиция просто смотрит на всё это. Именно тогда моя вера в людей пошатнулась. Всем было всё равно на нас. На тех, кого убивают внутри, и на тех, кто лежит в луже собственной крови на холодном асфальте, рискуя остаться инвалидом. Мне показалось, что прошло уже два часа – в реальности же шесть минут. Я поник. Просто сел на всё тот же асфальт, полностью обессиленный и подавленный. Я осознавал, что не могу ничего сделать. В колледж меня не пускали, хотя я около трёх раз пытался проскочить. В тот момент мне искренне было всё равно, что случится со мной. Я забыл о своих родителях. Не подумал о том, что они бы испытали, если бы из-за своего безрассудства я оказался в списке погибших. Окинув проклятое здание колледжа тревожным взглядом, я закурил. За пару минут пачку покинули четыре сигареты. Однако никотин не помогал. Он не мог полностью избавить меня от этого чувства беспомощности, невозможности изменить реальность. Изменить то, что уже произошло и происходит. По сей день эхо этого чувства убивает меня. В тот день и час в моей душе образовалась рана, которая с каждым годом лишь больше разрасталась, нежели покрывалась рубцами. Через ещё три минуты в дверях колледжа показалась фигура. Ею оказался раненный в плечо Тони. Он бежал, несмотря на боль. От страха она приглушалась. Хотя я понимал: Тони испытает все прелести ноющих ран, но только не сейчас, а через пару часов, когда адреналин спадёт, и он окажется в безопасности. К нему сразу же бросились врачи и полицейские. Оказавшись рядом, я судорожно обнял его. Мне было абсолютно всё равно, что Тони испытывал жуткую боль из-за моих неуклюжих действий. Я был рад видеть его живым. На долгие годы эта ситуация укрепила нашу дружбу, вплоть до дня аварии, в которую Тони умудрился попасть в свои тридцать два года и умереть от потери крови. Единственный вопрос, который я задал тогда Тони, прежде чем его увезли в больницу: «Где Эмма?». Его взгляд был затуманен. Он сам не до конца понимал, что происходит. Как такое в принципе могло произойти в обычный будний день? Почему именно в нашем колледже? Именно с нами? Я и то не мог до конца понять произошедшее, ведь пришёл уже тогда, когда здание было оцеплено полицией. А что испытали люди внутри? Что испытал Тони в самом начале трагедии? Я не мог это представить. Я не имею права это представлять… Далее началось самое мучительное время всего того дня. После ответа Тони – «Она прячется в одной из аудиторий на третьем этаже…» – мои нервы окончательно сдали. Когда его увезли, я схватился за голову. Я плакал… сидел и плакал перед зданием колледжа. Не зная, что делать, я смотрел в эти простреленные окна третьего этажа. Из дверей уже никто не выбегал. Наступила тишина. Стрельба стихла, и полиция направилась внутрь. Только сейчас они решили хоть что-то сделать. Во всех этой суматохе я, решив не терять время, ринулся через чёрный ход в колледж. Сам не понимаю, как у меня получилось это совершить, ведь всё здание было оцеплено военными, которые к этому времени уже прибыли к колледжу. Если так подумать, то всё происходило быстро. С момента моего прихода прошло минут двенадцать от силы, не более. Это по факту, но не по ощущению, которое мы тогда испытывали. Время тянулось так, словно, мы сидели возле колледжа несколько часов, если не полдня. Перед самым входом, когда забегал в заднюю дверь колледжа, я почувствовал чью-то руку, хватающую меня за предплечье. Повезло, я вырвался. Оглядываясь по сторонам, я бежал дальше вглубь первого этажа. Старался смотреть в пол, чтобы не видеть следов произошедшего на стенах, окнах и перилах лестниц. Было страшно. Невозможно передать это чувство, когда ты ходишь в здании, внутри которого так же бесшумно, как и ты, бродит психопат с оружием. Ты не слышишь его, не знаешь, где именно он находится. Кажется, что убийца выскочит на тебя из-за угла и… конец игре под названием жизнь. Я не верил в душу или призраков. Ни тогда, ни сейчас. Для меня после смерти нет ничего. Сплошная пустота. Чёрный экран, который возникает в сознании, если представить, что все органы чувств одновременно отключились. Ты ничего не видишь, не слышишь, не чувствуешь – вот что такое смерть. И я боялся этого. Наконец я переступил порог третьего этажа. Краем уха я слышал какое-то движение на первом. Полиция? Военные? Мне было всё равно. Моя цель должна была давно уйти с третьего этажа, может и раненой, зато живой. Меня съедало то, что я до сих пор её не встретил. От переизбытка чувств я вновь потерял инстинкт самосохранения. Стал хаотично открывать двери в аудиториях, надеясь найти Эмму, прячущуюся под какой-нибудь партой. Однако с каждой новой открытой дверью моя психика всё более разрушалась. Я видел такое только в фильмах ужасов, но никак не ожидал встретиться с этим в реальности. В моей голове возникали образы. Наши с одногруппниками силуэты двух-трёх-летней давности, когда мы заходили в эти аудитории, учились и смеялись друг над другом. Пускай я особо и не общался с ними, но всё же старался проводить время вместе. Сама по себе группа была неплохая, но понял я это слишком поздно, когда обстоятельства объединили нас. Последствия этих обстоятельств лежали перед моими глазами. Я пробегал, старался не смотреть… Предпоследняя аудитория оказалась тем самым местом, с которого началось раздвоение моей жизни и сознания. Я нашёл Эмму… всю в крови под партами второго ряда. Где-то вдалеке, так же под рядами, сидели и другие раненые из их группы. Здесь не было погибших, только истекающие кровью, до ужаса напуганные люди. Услышав мои шаги, они притихли. Я успокоил их, сказал, что это я. Постепенно они стали выходить из своих импровизированных укрытий. Эмма же не двигалась. Я подбежал к ней. Напуганный, в слезах, я даже не мог прикоснуться к ней. В голову лезли нехорошие мысли, которые говорили мне, что она умерла, потому не двигается, не говорит, не испытывает эмоций. На её теле виднелись следы пуль. Три ранения, если быть точным, но в тот момент мне казалось, что их больше. «Тёплая, – подумал я, прикоснувшись к её руке, – живая… без сознания, но живая». Дальше всё было как во сне. В аудиторию зашёл кто-то из служб. Кто именно, я уже не помню. Много лет прошло, но я по сей день благодарен ему. Он вывел пострадавших, после чего мы совместными усилиями подняли Эмму и оперативно спустились на первый этаж. Я чувствовал себя относительно спокойно, ибо понимал, что рядом есть люди. Для многих этот ад закончился с последним выстрелом, пускай они этого и не осознавали, но он закончился, и итоги для них уже были подведены. Но, к сожалению, не для меня. Хотя тогда я думал так же, как и они, даже не подозревая, что произойдёт в скором времени. В тот момент я просто нёс Эмму, видел, что она дышала, и это успокаивало меня. Что происходило дальше в колледже, я не знаю. Как только к корпусу подъехала очередная машина скорой помощи, я уехал и весь тот день находился с Эммой в больнице. Через несколько часов приехали её родители, которых так же, как и меня, жизнь поставила перед фактом. Это случилось, и деваться было некуда. Мы сидели в коридоре, надеясь, что хоть кто-нибудь из медицинского персонала подойдёт к нам и скажет: «Всё хорошо». Но свободных людей там буквально не было. Врачи метались по коридорам, казалось, будто у них самих была паника. То и понятно, ведь такого средь бела дня никто не ожидал. Даже мысли не возникало, что такое возможно. Сидеть в коридоре было невыносимо. Я опускал голову на колени, закрывая её руками, чтобы не видеть и не слышать всего происходящего. Медсёстры увозили раненых на каталках, стараясь избегать лишних вопросов от обеспокоенных родителей. Каждая минута была на счету, особенно для тех, кто принял на себя несколько пуль в жизненно важные органы… прямо как Эмма. В воздухе повис этот самый запах крови, от которого мне действительно становилось плохо на четвёртый час ожидания. Вскоре позвонила мама. Я ответил. Сказал, что жив, здоров, но дома раньше вечера не появлюсь… Мужчина средних лет вышел из реанимации. Он бы прошёл мимо, если бы мама Эммы не поинтересовалась судьбой своей дочери. Врач окинул нас быстрым взглядом, пытаясь вспомнить пострадавшую девушку по нашим описаниям. К сожалению, он ничего не знал. Мы ждали дальше, пока наконец нас не позвали в палату к Эмме. Мне казалось, что вот он – конец. Теперь можно вздохнуть спокойно. Из её тела вытащили пули и подключили к аппарату искусственной вентиляции лёгких. Это смутило меня и не зря. Эмма впала в состояние комы. Я тогда не до конца понимал, что это такое на самом деле. Насколько ужасно это состояние. Мне казалось, что всё худшее позади, ведь она, пускай и без сознания, но живая. Её родители же не спешили радоваться, они понимали насколько это нестабильное состояние. Иными словами, если другие семьи уже знали, будет ли жить их ребёнок или нет, то родственники «коматозников» находились в самом худшем режиме ожидания, когда результат отстрочен на неопределённый срок. Две недели, месяц, полгода или год – сколько времени пройдёт прежде, чем мы сможем жить спокойно? Это было тяжело, но я искренне радовался этому, думая, что нам наоборот повезло. Кома Эммы продлилась полгода. Всё это время я жил, словно не в себе. Всё в жизни потеряло смысл. Из своего старого колледжа я забрал документы, ибо после случившегося не мог спокойно посещать его. Даже мимо проходить, не то, что учиться и проводить большую часть времени внутри стен, где погибло столько людей. С каждой неделей я получал всё более новую информацию о случившемся. Убийцей, который в конце нападения застрелился, оказался Джозефф, мой одногруппник. Тихий, спокойный и неприметный – таким он представал перед глазами все три года совместного обучения. После трагедии люди стали додумывать самые разные теории на счет жизни этого «человека». Одни говорили, что у него была своя идеология, другие, что его травили и избивали. Как его одногруппник, который даже имел возможность пообщаться с ним некоторое время, могу сказать – правы вторые. Про его идеологию я ничего не знал, ибо возможности заглянуть в его мозги не имел. Даже не хотел погружаться, после всего того, что он сделал. Возможно, в какой-то момент я испытывал к нему жалость. Да, испытывал, несмотря на то, что из-за него моя девушка, которая не имела к его проблемам никакого отношения (они даже не знали друг друга), пострадала. Он разрушил и мою жизнь, хотя я вроде бы должен радоваться, что не попал тогда под огонь из-за банального опоздания, которое спасло мне жизнь. Но жалость всё же к нему появилась, и это факт. Я видел, как его задирали, причём без причины. Просто потому, что он немного отличался от других, да и сам по себе был очень мягким, неконфликтным и всё принимал близко к сердцу. Это всё, что я знал о нём, исходя из своих редких наблюдений. Мне казалось, что мы похожи. Честно, я не мог поверить, что это сделал он. Простой парень, забитый и хилый на вид, оказался жестокой тварью, решившейся на такой поступок. Это трусость. Взять оружие гораздо проще, чем изменить себя. Наверное, это так, а может это просто гнев, говорящий внутри меня, ведь где-то в своём подсознании я понимаю его… жалею его. Как бы там ни было, но эту тварь мы создали сами... своим равнодушием и безразличием. Посещать больницу я уже не мог, становилось противно. Я вспоминал тот запах, ту суматоху и свою опущенную голову, пытающуюся скрыться от реальности в пучине своих светлых надежд. Но я всё-таки ходил. Ради Эммы. Все те полгода я ходил к ней. Поначалу просто сидел рядышком и смотрел на неё. Видел вздымающуюся раненую грудь, розовую кожу, но закрытые глаза. Я одновременно испытывал эйфорию и боль, держа её руку. Со временем я начал говорить сам собой, думая, что она слышит меня. Где-то на третий месяц посещения я начал представлять, как она открывает глаза, смотрит на меня и отвечает, крепко сжимая мою руку. В какой-то момент осязания превратились в реальные. Она очнулась, двигалась, ходила, обнимала, целовала, улыбалась и говорила. Однажды я сообщил об этом медсестре. Она тут же бросилась в палату и, когда увидела Эмму, всё так же лежащую на койке, оторопела. — Парень, ты в порядке? — спросила она после. Я очнулся. Улыбка и открытые глаза, смотрящие на меня, исчезли. Словно, мне всё привиделось. Будто это иллюзия. Я вновь увидел её лежащую, подключённую к ИВЛ. — Да. Сразу же после этой ситуации я ушёл домой. Почти неделю мне снились кошмары, будто я хожу по той самой больнице, а рядом со мной она… немного бледная, уставшая, смотрящая на меня кукольными, стеклянными глазами. Она идёт медленно, не поспевая за мной, что заставляет снова и снова сбавлять шаг и спрашивать: «Всё хорошо?». Сколько бы ни звучал этот вопрос, ответа не было. Она молчала. Не то что в палате… Я был уверен, что слышал её голос, чувствовал, как её рука сжимала мою, видел эту тёплую улыбку. Всё казалось мне абсолютно нормальным. Я говорил об этом врачам, родителям и некоторым друзьям. Единственным человеком, который воспринял эту информацию серьёзно, был Тони. Мы сходили с ним в больницу и просидели там около получаса. Эмма не двигалась. Всё это время мы говорили о своём, сидя на стульях возле её тела. Тони ничего необычного не увидел и вскоре покинул палату. Я же остался. Ещё минут пять я смотрел в пол и вспоминал те счастливые дни, проведённые вместе с Эммой. Те дни до расстрела, до безрассудства, поделившего мою жизнь на до и после. Я заплакал. Сдерживать эмоции я больше не мог. В тишине, наедине с самим собой, я рыдал как девчонка. Постепенно сходил с ума от осознания того, что жизнь больше никогда не будет прежней. Надо двигаться дальше, создавать новый дом светлых воспоминаний… но как можно строить новый фундамент на руинах прошлой постройки. На земле, из которой торчат массивные железные балки и мелкие осколки горьких воспоминаний. Я прекратил плакать, когда чья-то тёплая рука коснулась моей мокрой щеки. Подняв голову, я увидел Эмму… её улыбку и широко распахнутые глаза. Она не моргала, смотрела на меня в упор, поглаживая щёку. Я начал целовать её руку. Мой мир не был полностью разрушен, пока в нём находилась Эмма. Она была жива, и этот факт был тем единственным лучиком света в моей беспробудной депрессии. Я понимал, что если её не станет, я не смогу жить дальше… Наступил апрель. Я как обычно после пар шёл в больницу к Эмме. Хотел поговорить с ней, вновь ощутить её губы, руки и посмотреть в такие родные для меня глаза. Открыв дверь в её палату, я обомлел. Рядом с Эммой стояли врачи и её родители. Не понимая, что происходит, я подошёл ближе. В этот момент медсестра отключала Эмму от ИВЛ, а её родители неожиданно направились к выходу. Заметив мою персону в палате, они вывели меня за её пределы. В ту самую минуту мой мир разбился. Разделился на множество мелких частей, закатившихся куда-то в недра моего сознания. Все воспоминания, убеждения, мысли и даже сам разум потеряли здравый смысл. Я узнал, что Эмма умерла. Пару часов назад её мозг просто перестал подавать импульсы. Она погибла – факт, перед которым меня поставили. Я не мог поверить в это. Те взгляды, улыбки, прикосновения и поцелуи – это не могло быть просто иллюзией, воображением моего мозга. Не могло, ведь я всё чувствовал. Это происходило наяву. В тот момент я был беспомощен. Просто стоял с родителями Эммы и смотрел, как её увозят прочь из палаты… — Она же живая… — прошептал я себе под нос. Отец Эммы услышал это, кротко посмотрел на меня и положил руку на моё плечо. Я понимал, что означал этот жест, но до последнего не мог смириться с гибелью самого дорогого для меня человека. Через пару дней состоялись похороны Эммы. Множество людей в чёрных одеяниях окружило открытый гроб. Люди подходили к ней, клали цветы и говорили последние слова. Когда настала моя очередь, я так же положил цветы и в какой-то момент решил прикоснуться к её телу. Кожа показалась мне тёплой. Неожиданно я заметил, что она дышит, а тяжёлые веки вновь пытаются открыться. Она жива. Я был уверен в этом, потому отошёл, надеясь, что хоть кто-нибудь из этих людей заметит то же самое, не посчитав меня сумасшедшим. Минута, две, десять – никакой реакции. Люди лишь аккуратно складывали цветы в чёрный ящик и что-то шептали себе под нос. Я не понимал, что происходит. Почему они не видят, что она живая? Когда церемония закончилась, крышку гроба закрыли и спустили его на несколько метров в землю. Я был лишь молчаливым наблюдателем того, как человека хоронят заживо, и ничего не мог с этим сделать. Свои подозрения я высказал родителям лишь спустя пару дней, ибо эта мысль сводила меня с ума. В результате у меня появился личный психолог, который мало чем мне помогал. Я был уверен в том, что видел, и никто не мог разубедить меня в этом. Прошло примерно два месяца с тех пор. Дорогу в больницу я забыл навсегда. Не хотелось там появляться, даже на пороге, даже на пару секунд. Моя жизнь без Эммы превратилась в простое существование. Дом перестал быть таковым, ведь в нём всё напоминало о ней. Перед глазами то и дело всплывали её образы, закрывающие двери или передвигающиеся по нашей скромной комнатке. После её гибели я не мог там находиться, не то, что жить. Потому и переехал. Но убежать от реальности я не мог. Последствия того дня, с которого всё и началось, преследовали меня, хотя я оказался везунчиком по сравнению с Шенон и Мирандой, оставшимися инвалидами на всю жизнь. Тони же прошёл длительную реабилитацию и вроде как на здоровье уже не жаловался. Я часто посещал кладбище. Иногда ходил в компании с Тони и девочками, но чаще всего приходил один. Могила Эммы не давала мне покоя. Порой я слышал голос. Её голос, доносящийся из под груды земли. Я не мог разобрать слов, но сам звук сводил меня с ума. Я сопротивлялся, пытался не слушать, но не получалось. Я чувствовал её. Был уверен, что она не погибла. Это было ошибкой. Она жива, и этот звук, который я слышал, каждый раз приходя к ней на могилу, говорил мне об этом. Мой поступок, который я совершил на почве этих мыслей, связал меня с клиникой. В одну июньскую тёплую ночь я поехал на кладбище Ман-Вадлтон. Доехал я быстро. Взяв лопату из припаркованной рядом машины, я подошёл к могиле Эммы и прислушался. Звук всё так же присутствовал. Ночью, когда на кладбище никого не было и стояла беспросветная мгла, освещаемая лишь фарами моей машины, он пугал ещё сильнее. Однако выбора у меня не было. Я чувствовал, что ей нужна моя помощь. Она жива, она там и я наконец смогу увидеть её спустя два месяца разлуки. — Она жива, жива, жива, жива… — тихо повторял я. Я начал копать. Сердце билось как бешенное от осознания того, что я вновь увижу её. Смогу обнять и посмотреть в любимые глаза, услышать то, что она хочет мне сказать. С этими мыслями я вбивал лопату глубже, пытаясь как можно быстрее достать её. Звук при этом становился громче, но слов разобрать я всё так же не мог. К счастью, тогда меня заметили охранники. Они подбежали ко мне прямо в тот самый момент, когда я готовился открыть крышку гроба. Дальше всё шло быстро. Меня повязали, отправили к психиатру, который подтвердил наличие в моей голове психологических проблем. Как-то незаметно для себя я очутился в психиатрической клинике. Даже не знаю, что этот период лечения сделал с моей жизнью: спас меня от осквернения трупов или же окончательно убил во мне ощущение самой жизни? Я действительно был болен. За пять лет лечения в больнице я смог всё осознать и проанализировать. Всё, что я видел, было лишь моим нескончаемым желанием убежать от той реальности, что стояла ребром и не могла изменить ход своей истории. Эмма была в коме все те полгода и не просыпалась. Тогда на похоронах она была мертва и никак иначе. Это были сухие факты: расстрел студентов в колледже, бесчеловечное убийство Эммы и отключение её от ИВЛ, возможно, чуть раньше срока. Есть вероятность, что таким способом я пытался самому себе заявить: «Она жива, надо лишь подождать». Эти размышления одновременно объясняли мои галлюцинации, но в тоже время толкали меня на отчаянную мысль – если бы не отключили, осталась бы жива. Мучило и понимание того, что я так и не смог попрощаться с ней. Последний раз, когда я по-настоящему говорил с Эммой, была та ночь… перед расстрелом. И всё… я не успел сказать ей так много, не смог защитить тогда, в тот день. Я ничего не смог сделать. Я вылечился, но в голове на долгое время засели мысли о собственной вине в случившемся. Осознание невозможности что-то изменить и собственной беспомощности в этом огромном мире, в котором неожиданно может появиться психопат, и тогда ты не сможешь спокойно строить планы на будущее со своими близкими. Будешь жить в страхе, в постоянном ожидании худшего. Я потерял Эмму. Её больше со мной не было. Я не мог прикоснуться к ней или услышать этот сладкий голос, что пробуждал во мне тёплые чувства. Её не существовало, и это был тот самый сухой факт, перед которым меня поставил убийца, толком не знавший свою жертву, не понимавший какую цепь страданий запускает. Или понимавший? Вопросов было больше, чем ответов. Хотя, если быть честным, на некоторые из них я и не хотел его знать. После лечения в психиатрической больнице, я связал свою жизнь с алкоголем. Запивал своё горе, не учился, не работал, да и в целом ничего не делал. Я просто не мог. Наладить жизнь после такого казалось мне невозможным. Алкоголь позволял убежать от душевных страданий и хоть немного залатать ту огромную дыру внутри моего сердца. Эмма была для меня всем. Мы столько не успели сделать. Я хотел, чтобы она была моей женой. Хотел, чтобы она родила мне ребёнка. Думал о том, как лучше реализоваться, чтобы она гордилась мной. Но этому уже не суждено было сбыться. Я видел лишь один выход – алкоголизм, с которым я, к слову, боролся ещё дольше, чем со своим больным мозгом. Когда мне стукнуло тридцать, я решил начать жизнь с чистого листа. Каким-то образом я сумел встать на ноги и вновь вернуться в социум. Было сложно, неимоверно сложно, но…тогда у меня появилась Гвен. Вместе мы сумели построить новую жизнь. На долгие десять лет нашего знакомства и супружеской жизни я забыл о случившемся. В нашей семье царила идиллия, в которую порой так сложно поверить. Однако мы идеально подходили друг другу. Спустя два года брака, у нас родился Джон. Так мы и пришли к тому, что имеем сейчас – прекрасную, крепкую семью. Мне действительно казалось, что я излечился, сумел найти своё лекарство от тех душевных страданий и воспоминаний. Однако в последние годы моей жизни перед глазами всё чаще и чаще появляются забрызганные кровью стены колледжа, раненые люди и их лица, застывшие во времени. Выжившие и пострадавшие выросли и изменились, а они… так и остались фотографиями двадцатилетней давности. Лицо убийцы и его биография на страницах википедии – то, с чем я смирился. Сейчас, когда эмоции уже сошли на нет, мы, пережившие тот ад, относимся к нему нейтрально, даже с жалостью, и пытаемся всё так же понять его истинные мотивы. От этих мыслей я всё чаще прихожу к выводу, что случившееся можно было бы избежать. Будь я внимательней, может тогда бы Эмма была жива. Быть может, она была бы сейчас рядом со мной, если бы мы подождали ещё пару месяцев и не отключили её от ИВЛ. В последнее время меня преследует чувство незавершённости, словно из-за случайности, не прописанной судьбой, я упустил нечто важное. Настолько важное, что остальные годы, прожитые после этой точки невозврата, кажутся бессмысленными, пустыми, будто это спектакль. Будто свои истинные чувства и безутешную боль потери я прячу за словами о красивой жизни, за женой, за сыном. Всё чаще и чаще я прихожу к мысли, что это не моя жизнь. Я ошибся адресом… не по своей вине. Так сложились обстоятельства, и такова была моя реальность, которую я обдумываю прямо сейчас, сидя в ванне с холодной водой. Как только я выйду из этой комнаты, жизнь пойдёт своей чередой, и я вновь стану любимым мужем и папой, забывшим о своём прошлом.