Золота вдвойне

«Мой Gold Experience способен давать жизнь всему, чего коснётся», — вспомнила Триш, когда Джорно привлёк её к себе и поцеловал. Губы у него были горячие и нетерпеливые, грубоватые, заставившие её мокрые от слёз губы раскрыться. Жизнь лилась через край, переполняла их обоих — и его, и его станд: Триш не была уверена, что смогла бы точно сказать, чьи же руки её касались, скользнув по открытым плечам. Не обнимало ли их золотое марево знакомой силы, если против собственной воли она отвечала, словно одурманенная? «Если дать живому ещё больше жизни, что будет?» Gold Experience когда-то её очаровал; Gold Experience Requiem её пугал. Шипастым венцом и бронзовой шкурой. Привычкой наклоняться, чтобы высказать Джорно свои соображения, после чего тот обычно пожимал плечами и делал по-своему, а в глазах станда мелькало… что-то. Странной, не присущей стандам насторожённостью. Внимательным немигающим взглядом, которым следил за ней, стоило Джорно появиться рядом. «Ты ему нравишься», — как-то объяснил Джорно, улыбнувшись в своей обычной манере; он всегда улыбался так, что даже от ласкового изгиба губ мороз по коже продирал. Триш в пятнадцать лет плохо понимала, почему так. Потом поняла. А тогда… она нахмурилась в ответ. Spice Girl, случалось, давала ей советы и мимоходом шептала: «Этот человек мне нравится… А этот — не нравится», но Джорно — если ей не показалось — вложил в привычное, почти невинное, повседневное «нравишься» другой смысл. Только её смутно-беспокойное: «Что ты хочешь сказать?..» — застряло в горле, превратившись в нервный смех. Джорно помедлил и тоже засмеялся — холодно-звонко, россыпью звеньев золотой цепи по мрамору. Время замедлилось, мгновения растянулись, и она не сразу пришла в себя, когда поцелуй прервался. — Я так плохо целуюсь? — спросил Джорно, выбирая конфетти из крутых золотых завитков надо лбом и небрежно стряхивая разноцветные кругляши под ноги, как будто ответ его вообще не занимал. Триш мотнула головой и вытерла щёки: нет, хорошо… всё хорошо. Хорошо? Она вернулась в Неаполь из первого гастрольного тура по северу страны, восторженно принявшему её и её песни, — и получила приглашение на знаменитый ежегодный Весенний бал, по-карнавальному пышный — только без масок, — приём, напоминавший, что босс Пассионе не нуждается в том, чтобы скрываться. Триш приняла приглашение и пришла, много говорила и много смеялась, принимала комплименты «нашей Триш» от людей, знавших её как певицу, пила, танцевала, иногда принимаясь гадать, кто из присутствующих — из Пассионе, а кто — ищет милости её всесильного босса. И вдруг, заметив среди гостей тёмную макушку Гвидо (наверняка сопровождавшего дона Джованну), она поняла, что в суматохе тура пропустила годовщину событий в Колизее. Сердце упало, Триш торопливо извинилась перед магнатом, сделавшим состояние на экспорте оливкового масла и во что бы то ни стало желавшим залучить «синьорину Уну» на крестины своего младшего племянника, поставила бокал на ближайший столик и сбежала на балкон, на воздух. Там её и нашёл Джорно. Нашёл и спросил: «Вас кто-то здесь огорчил, синьорина Уна?» Вдали от толпы приугас солнечно-яростный ореол власти, и он казался таким же, как она. Просто двадцатилетний парень в модном костюме, её ровесник, снимающий с плеча яркие спирали серпантина, с полными карманами цветочных лепестков, уже вянущих, с прилипшими к щеке конфетти. А она попыталась объяснить… расплакалась. Чтобы в конце концов оказаться в его объятиях. «Он передавал тебе привет. Знаешь, он был счастлив», — сказал Джорно после Колизея; нельзя было плакать — и Триш начала петь. — Поцелуй меня ещё, — хрипло попросила она, опуская ресницы. На этот раз она не потерялась в собственных ощущениях и знала, что руки Джорно, ощутимо тёплые сквозь тонкую гладкую ткань, остановились на её талии, не то поддерживая, не то удерживая, поглаживая большими пальцами выступающие тазовые косточки. И что ладони, по-свойски лежавшие на её бёдрах, принадлежали — другому, который по-звериному потёрся щекой и подбородком о позвонки на её шее, отчего по спине побежали мурашки. И что, открыв глаза, она увидит в зрачках Джорно не только себя, но и его. Если захочет увидеть.