Луна, Звезда и некоторые подробности

— Ещё одного поймали? Эльфийская шваль… когда они уже угомонятся… Где-то в коридоре появляется факельное зарево. Гремит замок. — Олаф, мы вообще-то в их городе, — шепелявый голос второго охранника всем уже приелся. Хочется дать ему в зубы, чтобы уже лишился последних наконец… — Иди ты нахрен. Был их, стал наш. И никакие даэдра тут не помогут. А ну не вертись, скрибий сын… В камеру пинком вталкивают совсем юного кимера — уже не подросток, ещё не мужчина, так, какое-то эшлендское пугало в обтрёпанных кусочках хитина и кожи нетча. Олаф, пузатый, краснощёкий, захлопывает дверь с решеткой так, словно та — его личный враг, а Щербатый Торид возится с ключами. Новенький вскакивает с пола и тут же показывает страже обидные жесты — обеими руками, поскольку те у него скованы совсем тесно. — За что тебя? — спрашивает его сидящий в самом углу калека с типично редоранской тяжёлой рожей, почёсывая культёй впалый живот. — Ходил по улице ночью не в том квартале, — парнишка делает большие глаза. — Серджо, у вас поесть не найдётся? Улыбка у него какая-то чудная, слишком наигранно-счастливая, словно он сейчас или зарыдает, или закричит. — Еды нет. Всё, чем можем поделиться — гнилая солома, брат. Помимо калеки в камере ещё трое, все кимеры — два брата-разбойника, которых должны казнить через пару дней, и разорившийся купец без трёх пальцев на левой руке. Парень называется Атронахом и подсаживается на солому. Долго возится, хихикает, как умалишённый, потом затихает. Кандалы на его запястьях кажутся слишком большими. — Они не любят, когда верные нашим Отцам-Матерям ходят по улицам. Не любят. Боятся… — Даэра уже не защитили нас, — морщится купец. — Нечего им бояться. Парень ещё раз хихикает и замолкает. Трепаться тут не принято — норды слушают каждое слово. В старом Морнхолдском каземате холодно и даже насекомых нет — старые чары наложены затем, чтобы заключенные не находили себе лишних источников пропитания. В пятом часу меняется стража, в седьмом приносят по миске баланды. «Атронах» так торопится забрать свою порцию, что толкает купца и почти всё, что получил, выливает ему на одежду, потом отступает, чуть не опрокидывает парашу… — Криворукий алит! — ворчит купец, совершенно не желая поднимать ссору. Он доедает плохо проваренную бурду с бататовыми очистками, ставит миску у решётки, садится на своё место… и минут через пять начинает кашлять. Кашляет и кашляет, дерёт горло, словно ему туда муха-сборщица залетела. — Серджо, вам плохо? — участливо спрашивает «Атронах». Остальные слишком долго здесь, чтобы как-то реагировать. — Дышать не могу… — Я постараюсь вам помочь. Парень перебирается ближе, кладёт купцу руки на шею. Массирует, зажимая нервы, и кашлять тот перестаёт, медленно оседая назад и вращая глазами. — Мораг Тонг, — шепчет юноша ему на ухо совершенно ровным и вменяемым голосом, — передают, что злокрысе положена злокрысья смерть. Ты зря открыл тогда ворота, Рален — потому что тебя зовут Рален Башари-ада, и все знают, что ты сделал. Рален уже ничего не может сказать — даже хрипеть не может, а юродивый баюкает его, мурлыкая вовсе не отходную. ...Неды видят только то, что одному из эльфов поплохело с похлёбки, и новенький вроде пытается помочь. — Может, послать за комендантом? — сомневается Щербатый, сплёвывая на пол. Кимерские казематы ему не по душе. — Да ну в жопу, — морщится Олаф, щеголяющий трофейным эльфийским костяным топором. — Сами справятся. Эти мрази живучие. Рален Башари-ада умирает через семь минут, но «Атронах» укладывает его, словно спящего, и прижимает палец к губам. Стражи пьют, потом играют в кости. Ближе к рассвету они просыпаются и обнаруживают, что камера пуста — за исключением трупа подсадного агента, который должен был собирать сведения о сокамерниках. Обидная потеря — «купец» хорошо послужил Кин при штурме крепости, открыв чёрный ход… другого такого сложно найти. Кимеры ужасно капризные и не желают сотрудничать. Куда испарились четверо арестантов, Олаф и Торди так и не понимают — все стены и пол в камере простукивали и просвечивали чарами ещё загодя, на узниках были антимагические кандалы… оба заходят внутрь, оставив решётку открытой, и так и не понимают, отчего умирают. Им кажется, что стены зарябили и набросились на них. Им кажется, что гигантская паучиха вскрыла им горло движением когтей на передних лапах. Их ждёт не Совнгард — а эльфы уходят, подпитав в свежей крови чары своих артефактов. Прядильщица никогда не выдаёт своих верных. Узелок за узелком, паутина отмщения начинает плестись с малого — и горе тем, кто окажется в коконе по собственной беспечности, пусть даже это будет целый народ.