Саке в твоих горячих ладонях

— У тебя такие холодные ладони. На что хочешь можем поспорить — тебе удастся нагреть саке только до итохадан. — И спорить не стану, — Итачи всегда так улыбался — смущённо и тепло, — когда Шисуи поддразнивал его. — Не думаю даже, что получится хинатакан. Итачи грел в ладонях — узких и изящных, на которые Шисуи не уставал любоваться украдкой, — пиалу с саке. Красивые руки, сила в них была скрыта невероятная, но они и впрямь были всегда почти что ледяные. — У меня действительно очень холодные руки, — неловко и криво улыбнулся, словно оправдываясь, Итачи. Энгаву большого дома Учиха уже укрыло прохладной ночной тенью, и властители летней ночи в Конохе — хор цикад — брали первые серебристые, волнующие любое человеческое сердце ноты, распеваясь… Через час начнётся настоящий концерт, и вся деревня потонет в этих чарующих звуках. Чудесно пьётся саке в такие вечера, пробуждая в душе смутные легенды, сложенные предками, о том, что, передавая чашу с саке из рук в руки, пьющие меняются душами. Их, Итачи с Шисуи, души были давно уже завещаны друг другу. Саке ли было тому причиной? Вряд ли. Так было, казалось, с самого рождения, и совсем не имело значения, что Шисуи явился на этот свет чуть раньше Итачи. — Ничего, — успокоил Шисуи. — Говорят, руки холодны у тех, в чьей груди бьётся горячее сердце… Итачи заливисто рассмеялся, чуть запрокинув прелестную голову и прикрыв мягко заблестевшие от хмеля чудесные агатовые глаза нежной полутенью ресниц… Когда только это случилось, что для Шисуи весь белый свет клином сошёлся на этих ресницах, этих глазах?.. — Моё сердце… — прошептал Итачи, отсмеявшись. — Моё сердце принадлежит клану и деревне… Оно не может быть столь же горячим, как твоё… — Брось, — мягко поддразнил Шисуи, сверкая в полумраке полоской белых крепких зубов под необыкновенно мягкой и пухлой верхней губой. — Посмотри, мои руки горячи, точно я их над жаровней подержал. Итачи охотно прикоснулся прохладными пальцами к горячим широким запястьям Шисуи, и тот, продолжая это маленькое движение, поймал ледяную ладонь в захват. С минуту они играли так, словно бы шуткой, тиская ладони друг друга. Потом Итачи, почему-то чуть дрогнувшим голосом, произнёс с нервным смешком: — Оставь, Шисуи, ты меня смущаешь… Лучше согрей для меня саке. У тебя получается дивно. Настоящий нурукан… Шисуи принял из руки Итачи пиалу с саке, намеренно коснувшись своим мизинцем мизинца Итачи, и с неясным восторгом в груди почувствовал, как вздрогнул Итачи в ответ, как нервно он повёл плечом. Точно лань, зачуявшая ночного хищника. — Тебе нравится пить из чаши, когда она в моих руках… — с затаённой улыбкой проговорил Шисуи почти шёпотом. Итачи вскинул на него взгляд, привычно доверчивый и по-новому насторожённый. Они не первый раз пили саке вдвоём на энгаве старого дома главы клана Учиха, но сегодня впервые они остались в доме совершено одни… — Конечно, ведь в твоих ладонях саке греется чудесно. Лучше не придумаешь. Глаза Шисуи блеснули мягким озорством: — Ты мало знаешь историю напитка, милый Итачи. Говорят, что среди аристократии принято с февраля по сентябрь пить холодное сакэ, а с октября по февраль — подогретое. Итачи чуть обиженно фыркнул. Удивительно, он был самым покладистым существом на земле, но если ему намекали, что он, Итачи Учиха, чего-нибудь на этом свете не знает… — Зато ты, я вижу, мой драгоценный Шисуи, знаешь историю саке отлично. Так научи меня. — С радостью! — Шисуи придвинулся поближе. Итачи покосился на слишком близко подсевшего лучшего друга, но ничего не сказал. Глубоко-глубоко внутри словно лопнул тонкостенный сосуд с кипящей жидкостью и всё внутри медленно захлестнула тяжёлая и горячая волна ещё никак не называемого, тревожного и очень сладкого предчувствия и ожидания чего-то неведомого. — Итак, Итачи… — взволнованно проговорил Шисуи, касаясь ладонью напряжённой спины друга, — книга «Правила пития саке для самураев» предписывает пить саке, распрямив спину и приняв правильную осанку… Итачи с вызовом сверкнул глазами, туго прогнулся в пояснице, распрямляя спину, приподнял подбородок, отчего неуловимо сделался похож на изящную фарфоровую статуэтку кошки. И нервно усмехнулся: — Теперь мне можно сделать глоток, Шисуи? — Конечно, — Шисуи не дал пиалу Итачи в руку, сам поднёс аккуратно край сосуда к этим тонким, точно китайской кистью обрисованным губам… Итачи, не в силах отвести неспокойного взгляда от глаз Шисуи, открыто следивших за каждым его движением с такой любовью и жадной тоской, медленно отпил из пиалы, и прошептал: — Ох! Это, кажется, уже дзёкан… Неужели твои руки стали настолько горячими? — Нет, дурашка, — Шисуи не удержался и подушечкой большого пальца легонько прикоснулся к губам Итачи, стерев крохотную капельку саке в уголке рта. — Это у тебя просто губы разгорячились, так и пылают алым… Вот тебе и кажется… — Мне не кажется, Шисуи, — Итачи одним слитным движением качнул головой, откидывая с плеча лежавшие на нём тёмной шелковистой волной свои волосы. — Ты сам попробуй… — Не хочу… Знаю, что в пиале саке не такое горячее, как… — он с трудом заставил себя остановиться и не договаривать то, что хотелось сказать уже давно… Молчание повисло между ними, жаркое, насыщенное этим самым несказанным до краёв. — Как где, Шисуи? — наконец робко проговорил Итачи. И Шисуи не выдержал пытки. Выдохнул слитно и напряжённо: — Как на твоих губах… — и потянулся вперёд, касаясь робким поцелуем горячего, чуть влажного рта своей темноглазой беды. Тот легонько охнул, но рука Шисуи, так и лежавшая у Итачи на спине, напряглась, инстинктивно удерживая, не давая отстраниться и разорвать волшебное касание… Итачи судорожно выдохнул в поцелуй и Шисуи забавно облизнулся, но не отстранился… — Что ты?.. — прерывисто и чуть задыхаясь от волнения, прошептал Итачи. — Забавно, знаешь, саке горькое, а на твоих губах оно сладким-сладким кажется… Таким вкусным… Ты вкусный, Итачи… — Шисуи… Что ты делаешь? Зачем? Не надо… — шептал Итачи, блаженно прикрывая дивные, до краёв полные упоительного хмеля и упавших звёзд глаза, покоряясь этим ласковым рукам и нежным губам. Ночь, поцелуи и выпитое саке пьянили, небо дрожало над ними, прильнувшими друг к другу в первой робкой ласке, когда ещё возможно было взять назад всё обещанное… — Я люблю тебя… Люблю… — шептал Шисуи между несмелыми касаниями до тёплых дрожащих губ Итачи, грел дыханием щёку и шею, когда Итачи в смущении вертел головой, думая уклониться от поцелуя, но руки он всё же робко положил другу на широкую грудь. Шисуи, правильно истолковав этот робкий намёк Итачи, осмелел, спустившись поцелуями пониже, приникнув сначала языком к нежной бьющейся жилке во впадине у горла, а потом и губами — лаская и дробно целуя гибкую шею. — Шисуи, у меня голова кружится… — уже со стоном умолил его Итачи и пришлось взять себя в руки и выпрямиться. Тонкие пальцы Итачи запутались в его вихрах, не желая отпускать их обладателя далеко. Взгляд, испуганный и счастливый, блуждал по вечернему небу. Шисуи огладил нежные свежие щёки Итачи с этими крыльями-бороздками у носа, делавшими юное лицо чересчур взрослым. Прошептал доверительно: — Не бойся… И снова потянулся за поцелуем… — Нет! Постой! Шисуи… — белые руки упёрлись в плечи, не давая завладеть вновь. — Лучше расскажи… М-м, расскажи ещё о других правилах… — Хорошо… Вот слушай. До, во время и после принятия саке необходимо есть сладкое… — Сладкое? — на чистый гладкий лоб Итачи набежали лёгкие морщинки. — В доме есть сируко… Подойдёт? Шисуи помотал головой. — Нет, тут нужны настоящие сладости. Данго, например… И без того пламенеющие румянцем щёки Итачи вспыхнули ещё ярче. — Я всё съел… Брови Шисуи поползли вверх. — Ну и ну, я ведь принёс пять порций! — Прости. — Ну ничего. Тогда я знаю, где теперь вся сладость… Итачи уставился на него, уже предчувствуя, в какую ловушку он сам себя загнал. Рукав вышитого кимоно взметнулся, чтоб закрыть блестящие губы, но Шисуи был быстрей… — Нет, нет, нет, так нечестно. Ты съел всё данго, а мне что делать? Твои губы такие сладкие, Итачи… Ну, иди же ко мне… И Итачи опомниться не успел, как оказался весь прижат к горячему от волнения и несказанной радости Шисуи. На этот раз Шисуи попробовал зайти чуть дальше и Итачи, опьянённый, ошеломлённый этим новым и неизведанным чувством, что сейчас бушевало в груди, покорно приоткрыл рот под мягким натиском губ Шисуи и тихонечко ахнул. Чужой язык властно и нежно проник внутрь жаркого рта и принялся ритмично и настойчиво ласкать. Итачи трясло от ужаса и возбуждения, он хотел остановить друга, хотел… Но впервые в жизни сказать «нет» оказалось выше его сил… Этим рукам, сжимающим живым кольцом, этим губам, нежно ласкающим его губы, языку, что творил сейчас настоящие чудеса в глубине его рта, Итачи не мог отказать… Но это было так стыдно, так неправильно… Что будет, если узнают? Шисуи не умел сдерживать эмоции — если счастлив, то весь светится… Итачи долго собирался с силами, но смог оттолкнуть руки Шисуи только когда краем сознания понял — поясок его кимоно развязывают… — М-м, Шисуи, что ты делаешь? Оставь… Итачи с трудом поднялся. Пьяная ночь качнулась на миг перед глазами, как и весь остальной мир. Шисуи вскочил. — Итачи! Что с тобой? Я обидел тебя? — Оставь… — снова прошептал Итачи, судорожно стискивая ворот кимоно дрожащими пальцами. Зубы выбивали невольную дрожь. — Прости… Я… прости меня, Итачи. Шисуи испуганно обнял друга, поднёс пиалу с саке к его губам. Итачи сделал глоток и закашлялся. Вырвался из рук Шисуи и зажимая рот, кинулся вглубь дремотно шелестевшего сада. — Итачи, стой, подожди! Итачи он нашёл скоро. Тот стоял, сливаясь, как тень, со стволом большой раскидистой вишни. Услышав шаги за спиной, он не обернулся, лишь закрыл глаза. Шисуи подошёл близко, но прикоснуться не посмел. — Итачи, прости. Я не должен был… Но ведь и вправду, я схожу по тебе с ума… Он отвёл от лица Итачи тёмную прядь и тот ощутимо вздрогнул, открыл глаза — сейчас безумные, пустые, незрячие… Шисуи даже испугался… — Итачи, что с тобой… — Шисуи… Я хочу саке… — Я сейчас принесу тебе… — Шисуи, я хочу саке ацукан… Понимаешь? Шисуи медленно сглотнул. Потому что понял… Понял, и протянул свои горячие руки, чтобы согреть этот тонкий ледяной сосуд раз и навсегда, чтоб ещё раз со всей откровенностью почувствовать горький вкус саке на упоительно сладких губах. Ох, Шисуи мог думать, что знал об Итачи всё… И он даже верил в это… Ровно до того мига, когда тёмные волосы шёлковым ливнем легли ему на сомкнутые за тонкой спиной руки, а сам их обладатель запрокинул голову, с гортанным стоном отдаваясь ласкам вожделенных и вожделеющих рук, губ и языка. Шисуи целовал, не помня себя, зная, что не вспомнит уже никогда ни как развязал-таки поясок Итачиного кимоно, ни как этот самый поясок полетел к их обнажённым ступням, ни как вслед за ним туда же упали и оба кимоно — сначала Итачи, а затем Шисуи. Но и зачем, зачем такое запоминать? Шисуи знал — лучше это прожить… И тогда уж само сердце никогда не забудет, как это было… Голова и сердце Итачи всегда были чем-то вроде китайской шкатулочки с секретом. Разгадав секрет неправильно, можно было получить смертельную дозу яда вместо вожделенного содержимого, но именно теперь Шисуи каким-то шестым чувством понимал: сейчас ему дано позволение на всё. Но он не торопился. С Итачи торопиться было нельзя. Одни Ками знали, что придёт в эту темноволосую голову в следующую минуту, а может быть, не ведали даже и они… Но сейчас Шисуи об этом не думал: под его ладонями, под его губами сейчас разворачивал свои лепестки этот поздний бутон чёрного пиона и Шисуи хотелось насладиться каждым мигом этой упоительной мистерии… Губы, скулы, шея, ключицы, крохотные горошинки сосков, что мгновенно твердели от прохладного ночного воздуха и от ласк… Всё восхищало, приводило в трепет и в то же время вызывало бесстыжее желание осквернить предмет своего восторженного поклонения… Потому Шисуи снова и снова приникал ртом к чувствительным соскам, наслаждаясь тем, как Итачи, этот юный АНБУ, безжалостный и рациональный, машина смерти, как уже про него говорили, вздрагивал и кусая губы из последних сил удержаться, глухо и жалобно постанывал. Он не машина смерти! Он по-прежнему, что бы ни случилось, останется Итачи — чудесным, чуть замкнутым, но таким нежным, до болезненности чутким и бесконечно любимым… Шисуи найдёт живую сердцевину под ледяной корой и никогда больше не даст этому сердцу почувствовать страшные цепи одиночества… — Шисуи… — вдруг позвал Итачи, — Шисуи, я не могу больше… — Потерпи немного, радость моя… — Шисуи, осторожно шепча, опустился на колени. Нежно и осторожно, грея дыханием, покрыл мягкими поцелуями впалый, восхитительно шелковистый живот. И ниже, где Итачи был уже несомненно не юношей, но мужчиной. Шисуи долго выцеловывал и ласкал остро выступавшие мыски подвздошных косточек, и притрагиваясь нежно, оглаживал требовательно возбудившуюся плоть… Итачи не выдержал, почти взвыл, запрокидывая голову, руки его бессознательно вплелись пальцами в вихры Шисуи и потянули вниз. — Сейчас, хороший мой, сейчас… — торопливо прошептал Шисуи и осторожно лизнул, а потом и поцеловал солоноватую головку члена. Медленно, прислушиваясь к ощущениям, вобрал поглубже в рот… Первые несколько мгновений Итачи молчал, так что Шисуи даже испугался, что ему не нравится то, что происходит. Но когда горячий язык лёг на уздечку члена и Шисуи, приноровившись, сделал первое движение головой туда-сюда, Итачи почти заскулил. Это было так волшебно и интимно… Шисуи повело. Он уж и не думал об опасности быть застуканными, о том, что двум парням такого делать друг с другом нельзя, и вообще… Всё это была чушь! Итачи, стонущий от удовольствия Итачи — вот была та ось, вокруг которой вращался мир Шисуи сейчас. — Шисуи… Шисуи… — с всхлипами и стоном, как в бреду, рыдал Итачи, но пальцев, сжимавших волосы любовника, не расцеплял. Шисуи, нашедший для них двоих свой особенный слитный ритм, ласкал и ласкал, и время для них двоих словно остановилось. Итачи даже не заметил, словно такое было только естественным, как Шисуи в какой-то момент гибкой тенью поднялся на ноги, мягко и осторожно подхватывая Итачи под колено. Как деликатно его растянул двумя скользнувшими внутрь пальцами… Как с силой, но осторожно Шисуи проник в него, прижимая к дереву, удерживая на весу. Итачи запомнилось только скольжение, бывшее сначала болезненным, а потом как-то само собой превратившееся в упоительное, пронзительное и сладкое. Запомнилось небо, качавшееся над ними в такт мягким и глубоким толчкам. И гул в голове от того, что тишина вокруг вся была, казалось, соткана из их приглушенных криков и стонов в унисон. И горячее, чуть стыдное, звериное, нестерпимое в своей грубой физиологичности и одновременно — очень близкое и человеческое удовольствие… Парни двигались слитно, точно легендарный, диковинный зверь из сказок, состоящий из двух частей, но всё равно единый. Было упоительно приятно и казалось, этому не станет конца, когда неожиданно наслаждение, прихлынув тяжёлой волной, на секунду стало почти нестерпимым… Мир качнулся перед их помрачившимися глазами, почти как в Цукиёми, и Итачи всего выгнуло навстречу этой нестерпимой боли и нестерпимой же радости, дарящей обжигающим и ослепляющим удовольствием, — к Шисуи, перед которым он чувствовал себя обнажённым не только внешне, но и внутренне. — М-м-м… — вздрогнул Итачи, когда понял, что всё кончилось, и ещё кое-что… Что прежним мир вокруг него больше не будет никогда. Потому что этого было уже не отменить никакой самой изощрённой техникой шиноби — ни откровенных стонов и слов, ни палящих прикосновений и бесстыжей пронзительной радости отдаваться, ни любви к человеку, который принёс её в жизнь Итачи одним своим взглядом, раз и навсегда. Ощущения из небытия возвращались медленно. Итачи задрожал, когда почувствовал наконец — он живой, подлинно живой. И впитывал в себя сейчас особую драгоценную слитность со всем миром — и шероховатый ствол, на который опирался спиной, и ночной ветерок, шевеливший своим дыханием волосы, и прохладную гулкую землю сада под босыми ступнями… Но в то же время… Он больше не противостоял этому миру… Он навсегда теперь был не один. Шисуи заполнил его собой, как сосуд заполняют горячим саке. — Это было… горячо… — прошептал наконец Итачи, бессознательно перебирая и гладя повлажневшие волосы Шисуи, уткнувшегося ему в плечо и вдыхавшего этот особый и драгоценный, интимный запах пота, пролитого Итачи. — Это было волшебно… — согласился Шисуи. — Скажи мне, чистый мой, нежный, тебе было хорошо со мной? Это было саке ацукан? Смущённо улыбаясь, Итачи зажмурился и долго прятал лицо с запоздалым стыдливым румянцем от поцелуев Шисуи. Словно поняв смущение Итачи, тот обнял его за плечи, притиснул к себе поближе. Прошептал прямо на ушко: — Так это было ацукан? Ну, скажи мне… Итачи схватил его за прядку волос, приблизил ухо Шисуи к своим губам и быстро прошептал: — Это было тобикирикан… А потом вывернулся из рук Шисуи и бросился опрометью к дому. Зазывно замелькало в таинственной темноте сада тонкое белое тело, ещё не потерявшее мальчишеской угловатости, но уже дивно обещавшее скорый расцвет зрелой юношеской красоты и силы… Шисуи, улыбаясь, неспешно последовал к дому за Итачи вслед. Итачи хочет играть — будь по его. Ничего ведь не изменилось, они по-прежнему вместе и останутся вместе навсегда, если только боги будут к ним милостивы. Только игры их станут несколько иными, вот и всё. На энгаве было темно и пусто. Но для Шисуи это ничего не значило. Он был опытный охотник и сразу заприметил валяющуюся на земле пиалу и разлитое саке, что они так и не допили. Наверняка это Итачи задел ногой, спеша в дом. Шисуи аккуратно поставил на поднос пиалу и токкури с остатками саке. Больше этой ночью они не станут его пить. Зачем? Ведь Итачи сам как саке — пьянящий, удивительный, колдовской… Его одного Шисуи хватит, чтобы чувствовать себя счастливым всю жизнь и каждую её секунду. Итачи — его саке. Саке в его горячих ладонях.