My hellevator

      Минхо красивый. Непозволительно красивый. Настолько, что Джисон не понимает, как такой красивый человек может вообще существовать в этом мире.       Хан всегда засматривается на старшего, невольно подвисая. От улыбки Минхо в животе Джисона просыпаются бабочки и не хотят утихомириваться ни при каких условиях. Когда Минхо улыбается именно Джисону, то дух захватывает, а по всему телу бегут мурашки. Приятно быть причиной улыбки любимого человека. — Любимого, — тихо произносит Хан, словно пробуя это слово на вкус. Оно оседает на кончике языка приятным теплом, лаская вкусовые рецепторы. Слово было не то чтобы новым, но впервые применимым не к родителям, еде или ещё чему-нибудь, где это уже привычно, а к конкретному человеку, хоть и своего пола. Пугало ли это Джисона? Ничуть. Он всю жизнь думал, что влюбляются не в пол, а в человека, с которым тебе хорошо. Какая разница, хорошо тебе с парнем или девушкой, если хорошо тебе, а не тому, кто будет это осуждать.       Хану честно и очень глубоко плевать на то, что ему скажут. Ну, было до того времени, как группа смогла дебютировать. Теперь же все становилось в разы сложнее, ведь своими чувствами он подставлял не только себя, но мало того что Минхо, так еще и всю группу. От этого бабочки как-то поутихли. Их соскребали кошки на душе, которые вставали на дыбы, агрились и защищали так тщательно строившуюся карьеру, которая только-только началась.       Ничего больше и не оставалось, как тихонько вздыхать в стороне, кусая губы, и наблюдать за Ли. От этого легче не становилось от слова совсем, но смотреть же никто не запрещал?       Каждый раз, когда Минхо подходил ближе, было то ли хорошо, то ли очень плохо, но исход был один — Джисону хотелось грохнуться в обморок и его сознание держалось на одном честном слове. А Ли спокойно улыбался своей невообразимо красивой улыбкой, склоняясь ниже, обнимая и создавая картинку идеальнейшего фансервиса для фанатов. Фанатам это нравилось. Мир Джисона медленно гас. Было как-то обидно. Для Минхо это все игра на публику или камеру, для Хана это настоящие чувства, игры с которыми чреваты последствиями и разбитым сердцем.       После завершения очередного концерта Хан не выдерживает. На сцене он терпит все объятия старшего и даже ластится в ответ, ярко улыбаясь. Терпит теплые и нереально нежные прикосновения к своей шее. Терпит легкий шепот в самое ухо и теплый воздух, которым Минхо выдыхает, опаляя ушную раковину. Джисон очень искренне улыбается, и ему даже не приходится делать вид, что ему нравится. Ему действительно нравится. До звезд перед глазами и дрожи в коленях, которые вот-вот подкосятся. Но он держится. До последнего.       Но как только ребята оказываются за кулисами, Хан срывается с места и бежит куда глаза глядят. Неважно куда, важно лишь то, что нервная система сдает, и Джисону тупо хочется побыть одному. Ему до банальности и стыдливости хочется разреветься, как маленькой девочке, лишь потому, что нервы не выдерживают скопившегося напряжения. Каким бы жизнерадостным и веселым не был Хан, проблема в том, что он все так же остается не железным. В пору было бы попить успокоительных, но опять же, это все скажется на репетициях. И за это по головке его никто не погладит.       Найдя какую-то кладовую то ли уборщицы, то ли еще кого, Джисон заходит туда и переводит дух. Оперевшись на закрытую дверь, Хан закусил губу и, откинув голову назад, больно приложился ей все о ту же дверь. Из губы пошла кровь, которую он тут же слизал и сжал зубы. Постепенно он сползал вниз и, когда полностью очутился на полу, не сдержался. Глаза предательски начало щипать, а по щекам уже покатились непрошеные слезы. Было ужасно тяжело. В горле стоял ком, который мешал вдохнуть.       Закрыв лицо руками, Джисон всеми силами пытался успокоиться. Что он, в самом деле. Да, не железный. Да, ему уже восемнадцать, но черт подери. Как же сложно держать лицо. Даже в общежитии Хан никогда не унывает и подбадривает всех, помогает, старается развеселить. Кто развеселит Хана, когда ему самому не смешно — непонятно.       На телефон, который парень в спешке успел захватить, приходят сообщения от ребят из группы и пара пропущенных звонков от менеджера. Почти успокоившись, Хан проверяет сообщения и невольно улыбается. Среди всего, что ему написали, выделялось именно одно.       Феликс: «Все проходит, пройдет и это. Чей это девиз, а?»       Действительно. Что бы ни происходило в этой жизни, будь то счастье, печаль, обида или что-то еще, все проходит. Значит и то, что чувствует сейчас Джисон, все те неприятные ощущения, да даже эта невозможная любовь к Минхо, все должно пройти.       «Все пройдет», — как мантру повторял про себя Джисон, отдирая себя от стены и вытирая покрасневшие глаза. — Завтра будет лучше! — уверенно сказал Хан, с силой прихлопывая себя по щекам руками.       Казалось бы, Феликс прислал ему всего лишь девиз самого Джисона, но это в данный момент были самые нужные слова для того, чтобы привести себя в порядок.       Быстро выйдя из кладовой, Хан направился в уборную, чтобы хотя бы чуть-чуть выглядеть подобающе, а не светить опухшими красными глазищами. Когда он вернулся, то каким-то невероятным чудом его никто не осуждал, скорее всего потому, что списали на какое-нибудь банальное переутомление. Прекрасное стечение обстоятельств.       Уже более-менее выдохнув, все ребята направлялись к машине, когда внезапно на талию Джисона опустились чьи-то руки, до боли знакомые, а на плечо — острый подбородок. — Хан-и, что с тобой происходит? — протянул обеспокоенный голос Минхо, который скручивал все внутренности парня в тугой узел.       «Ты со мной происходишь», — хочется ответить в лицо старшему и высказать все, что беспокоит, но Джисон молчит, как всегда собирая глаза в кучу и мило, даже слегка глуповато, улыбаясь. Джисон знает, что Минхо любит эту его улыбку и сторону, которая отвечает за дурашливость. А еще хён любит, когда Хан поет. Но петь не хочется, хочется только скулить побитой собакой, которая никому по факту и не нужна после того, как сыграла свою роль. Только после этого собака может быть свободна до следующего выступления, а Джисон все так же остается недалеко от Минхо и придерживается правила «смотри, но не трогай». — Все нормально, хён, — пытаясь отстраниться, произносит младший, но цепкие руки Минхо не хотят отпускать и Хан просто решает смириться с данным обстоятельством, сдерживая нервную дрожь и проглатывая нервный смешок. — Немного устал.       «От любви к тебе. От того, что ты нихрена не видишь. От того, что не любишь меня. А еще от того, что ты любишь обнимать других», — все так же он глотает слова, которые хотел бы высказать. Все же Минхо не обязан его любить. От этого больнее, но лучше горькая правда, чем упиваться ложью, которую Хан мог бы придумать себе. Это все равно, что верить в единорогов, которых не существует. Как и чего-то большего по отношению к Хану у Минхо.       Домой едут в тишине. Только Феликс с Чанбином что-то тихо обсуждают и взгляда друг от друга не отводят. Минхо какого-то черта уселся на соседнее сидение с Ханом, что происходит крайне редко. Всю дорогу Джисон делает вид, будто спит, и слегка вздрагивает, когда его руку накрывает теплая ладонь старшего, но старается вида не подавать. Приятно. Но больно.       Минхо же буквально умиляется реакции младшего, растягивая губы в легкой улыбке.       Когда парни приезжают к общежитию, менеджеры буквально делают им подарок, объявляя на следующий день выходной, а парни бурно реагируют, тут же начиная обсуждать, чем они займутся завтра. Джисон не слушает. Его это совершенно не волнует. Хотелось бы просто побыть одному. Или хотя бы быть, а не вот это вот все. Посидеть в одиночестве и собрать всех своих тараканов обратно в черепную коробку кажется слишком уж роскошным времяпрепровождением.       Но. Именно так завтра Хан и сделает. Останется при любых обстоятельствах один и разберется в себе. А пока он наскоро принимает душ и засыпает, как только голова касается мягкой подушки, не думая ни о чем.