The Libertines: from A to Z

Fuck Forever Когда Пит случайно включает телевизор и видит, как Карл поет их песни в одиночку, как этот чертов кудрявый американец играет его гитарные партии, ему хочется просто взять и умереть. Ему настолько больно, что он мог бы закричать — во весь голос, чтобы весь проклятый Лондон развалился на куски, чтобы его Бигглз наконец-то услышал его. Как слышал раньше. Ему хочется стереть со своей руки кажущуюся теперь бессмысленной татуировку, и он даже пытается соскрести ее кухонным ножом, оставляя на коже глубокие порезы. Он знает, что это — невероятно глупо и совсем по-детски, но ему все равно. Он ненавидит весь мир, он ненавидит свою жизнь, он ненавидит самого себя. Oh what became of forever though? — Так что же случилось с нашим «навсегда»? — вновь и вновь звучит до боли знакомый голос в его голове. — К черту навсегда, — шепчет Пит, сглатывая слезы. Gary Иногда Гэри спрашивает себя, почему он все еще здесь, почему он все еще делает это. Он любит музыку, он любит эти идеи и эту жизнь. Но он прекрасно видит, что у них нет будущего — он слишком хорошо помнит, как все закончилось тогда, в 2004-ом. Это было всего четыре года назад, и он не понимает, почему Карл опять совершает все те же ошибки, почему они опять целыми днями сидят в проклятой комнате, пытаясь хоть что-то написать. Да, теперь место Пита занял Энтони, но они все так же уничтожают горы кокаина и чего-то там еще, и это так невероятно грустно. Гэри знает, что никогда не притронется ко всему этому, он насмотрелся на то, во что оно превращают жизнь людей, и он не может не задавать себе вопрос, почему остальные трое этого не видят. Как этого можно не видеть? Он физически ощущает, как атмосфера накаляется, хотя кажется, что она не может накалиться еще больше. Он знает, что вот-вот кто-нибудь заедет кому-нибудь по лицу, и именно ему придется разнимать их, как каждый чертов раз. Кто бы знал, как ему хочется выбить из них всю эту чушь, выкинуть все эти бутылки и пакетики подальше и начать все сначала. Но он не делает этого, потому что знает, что это не поможет, что он не в силах что-либо изменить. Hippy's Son — Он родился в кухонной мойке! — выкрикивает Пит в лицо журналисту NME таким радостным голосом, словно только что открыл лекарство от рака. — Это неправда, — отвечает Карл, пытаясь казаться спокойным. — Не начинай придумывать истории. — Я буду говорить что хочу! Пусть знает! Он родился в кухонной мойке в Бэйзингстоуке, бедняжка, в семье кочующих цыган, познавших тяжелые времена, а все его предки — актеры, как Бэзил Рэтбоун! — Это правда? — спрашивает журналист, чувствуя себя не в своей тарелке, будто пойманным в ссоре не самой счастливой семейной пары. — Не все, — отвечает Карл. — Но все-таки правда! — кричит Пит на Карла — теперь в его голосе совсем нет тех веселых нот, которые было слышно еще полминуты назад. — Я не родился в чертовой мойке, — все так же спокойно отвечает Карл. — А еще его забрали у матери, когда ему было пять лет, потому что она была наркоманкой! — Это неправда, — устало отвечает Карл, и журналист начинает догадываться, что этот разговор происходит не в первый раз. — А вот и правда! Его забрали социальные службы, потому что его мать была наркоманкой! Он конечно же не хочет говорить об этом, потому что это было такой тяжелой травмой. Его мать была наркоманкой! — Моя мать не была наркоманкой, — говорит Карл, отчетливо проговаривая каждое слово. — А чем она занималась? — вступает журналист, надеясь, что это поможет сменить тему. — Она много путешествовала, — отвечает Карл, наблюдая за вдруг поникшим Питом. В комнате воцаряется молчание. I Get Along Карлу конечно же никогда не было плевать на всех, это все — лишь глупые слова. Fuck 'em, да пошли они все, ведь это так легко сказать, но он прекрасно знает, что ему не плевать. Он боится, он боится каждого концерта, у него все болит, ему кажется, что он в любой момент может упасть и просто умереть, от страха, от перенапряжения, от остановки сердца, от передозировки кокса или еще чего-нибудь. Он никогда не хотел остаться на этой чертовой сцене в одиночестве, он ненавидел одиночество, он всегда хотел быть частью чего-то большего. Он знает, что не способен выдержать это в одиночку и вспоминает все прошлые обещания и разбитые надежды, он понимает, что это — конец, что теперь ничего не изменится. Но что ему еще остается делать? Поэтому он выходит на сцену, каждой клеткой своего тела ощущая отсутствие Пита и пытаясь забыть, что во всем виноват он сам. Он помнит, что за кулисами стоят два охранника, он помнит, что за кулисами его ждет очередная бутылка Джеймсона. I get along just singing my song, people tell me I'm wrong… John Джону обидно. Это глупо, но он действительно обижен. Конечно, он не показывает этого, он не имеет права обижаться. Он знает, что ему очень повезло, что им всем повезло, и что все хорошо. В конце концов, у него есть все: слава и музыка, девушки и деньги. А цена, которую ему приходится платить — ну разве это не мелочь? Но каждый раз, когда Пит подходит к Карлу перед концертом, каждый раз, когда Пит берет его за плечи и начинает свою бесконечную литанию: «Только ты и я, только мы вдвоем, нам больше никто не нужен, все остальное не имеет значения, только ты и я, ты и я, слышишь? Слышишь? Ты, я и Аркадия, и больше ничего. Нечего бояться, все будет хорошо» - это действует на него, как выстрел из ружья. Джону хочется отбросить свой бас и уйти, уйти и напиться до потери сознания. Ему больно, потому что он знает, что все, что говорит Пит — правда.