В плену своих чувств

      Выходные прожиты как в бреду: он не помнит себя и не может точно ручаться за то, каким образом вёл себя в эти дни. Ему было тяжело, противно, тошно и просто до омерзительного плохо. Ему был необходим отдых, спокойствие и просто нужно было расслабиться, выспаться и набраться сил должным образом, но его было не заставить находиться в комнате общежития больше четырёх часов в сутки. Он, словно по часам, вылетал из общаги, как ошпаренный, нёсся на бешеной скорости прочь, сметая и пугая всех на своём пути.       Изнурительные тренировки, с самого пробуждения до поздней ночи, почти раннего утра. Отказ от общения с одноклассниками и Всесильным в том числе, смартфон на режиме вибрации, матери только одно смс сообщение субботним вечером, в котором говорилось, что с ним всё хорошо и беспокоиться не стоит. А по сути, всё катится в тартарары, и, кажется, ничего не способно было помочь зеленоволосой омеге в его погружении в себя, депрессии. Ничего, кроме… — Ты должен поговорить с ним, Бакуго. — В очередной раз за прошедшие дни Киришима наседает на взрывного парня, пытаясь хоть как-то разрядить обстановку в общаге, — я понимаю, что ты достаточно налажал в отношении него, но Бакуго, — красноволосый альфа, рассевшись на полу комнаты беты, наглейшим образом отвлекает хозяина комнаты от выполнения домашнего задания, — да послушай же ты меня! — Ты задрал меня! Сколько в тебе этого дерьма?! — не выдержав напора, срывается парень, бросая ничем неповинную ручку и линейку в Эйджиро, тот, к своему удивлению, увернулся, да и плевать, — как ты мне предлагаешь сделать это? Просто подойти и сказать что-то в стиле «Да ты успокойся, нормально всё будет», так что ли? Не будь таким придурком, дерьмоволосый… с Деку это не прокатит…       Развернувшись вполоборота, парень сначала скалится, со звериным упрямством не желая смотреть правде в глаза, а после тяжело вздыхает и роняет голову в ладони, локтями упираясь в колени. Он устал, но не показывать же это, не кричать ведь об этом на каждом шагу всем и вся вокруг, а так хочется, чтобы его просто не трогали. — Это значит, ты думал над тем, чтобы подойти к нему? — Да…       Киришима многозначительно хмыкнул, поднимаясь с пола, подходит вплотную к парню, присаживается на корточки и запускает пятерню в колючие волосы, что уже перестали отдавать розовым цветом, взъерошивает. Иногда так хочется просто взять и прижать этого буйного идиота к себе, но не стоит. Бакуго будет в ярости. — Перестань. — Слышится голос из-за рук, но отнять ладошку и перестать гладить эту макушку сложно, а потому альфа игнорирует его просьбу, — Киришима, сколько раз за эти выходные я просил тебя не делать так? — Много, но ничего не могу с собой поделать. — Соглашается парень, но всё также продолжает свои манипуляции, рука теперь спускается к уху, осторожно поглаживает за ним, — сам позволил альфе… — А теперь, в который раз, объясняю, то, что мы переспали с тобой, было спонтанным решением! Не значащим ровным счётом ничего! — бета поднимает голову достаточно резко, отталкивает руку от своего лица и смотрит в алые глаза напротив с призывом, — хватит! Мы, твою мать, с тобой друзья, большего мне не надо! — Но… — Я сказал хватит!       Катсуки отталкивает парня от себя, попутно поднимаясь на ноги, начинает нарезать круги по комнате, причитая сначала себе под нос матерную брань, после останавливается, смотрит на опешившего альфу, чертыхается и уже более спокойно начинает, присев на пол перед Эйджиро: — Ты — Альфа, — он говорит, начиная из далека, но получив недоумевающий взгляд алых глаз, фыркает, всё же находит в себе силы, а точнее слова, чтобы продолжить, — я Бета, а значит, по умолчанию, это всё глупо. — Альфа пытается вставить своё слово, успевая издать первое, что приходит ему в голову «А ты и Мидория.», получает незамедлительный ответ, — с Деку всё не так… нас связывало в своё время кое-что другое, и это не то, что сподвигло нас с тобой переспать тогда. — Почему тогда ты переспал со мной?.. — плечи его поникли, а голова накренилась в сторону, — потому что хотел просто… — Я тогда ничего такого и не хотел, само как-то вышло… просто решил плыть по течению, а оно вот куда меня занесло. — Опрокинувшись, при этом распластавшись звёздочкой на полу, изрёк парень, прикрывая глаза предплечьем, — а в тебе тогда не хватило ума остановиться вовремя. — Ах! Теперь ещё я виноват? — поперхнувшись воздухом, встрепенулся альфа.       Негодованию хоть и нет предела, но Киришима старается держать себя в руках. Ведь и правда, в большинстве своём, если смотреть правде в глаза, он и является зачинщиком произошедшего. Это он первый переступил некую грань, позволив себе сказать больше положенного; он никогда бы и не посмел произнести вслух того, что на самом деле творилось в его голове, но этот бета… он для него кто-то особенный.       Это ведь Эйджиро не остановился в нужный момент, поддался порыву подчинить себе парня-бету, слиться в танце тел и просто получать плотское удовольствие, довольствуясь тем, что ему позволяют это делать. Было глупым и эгоистичным, даже немного наивным, полагать, что это всё, произошедшее в пятницу вечером, было действительно осознано. Ха! Да он просто поверил в собственные мечты, но кто не мечтает, скажите? А сейчас… сейчас просто нужно взять на себя ответственность и отступить. Он не хочет потерять дружбу с этим человеком. — Хорошо, не спорю. Моя вина. — Альфа в примирительном жесте вскидывает руки над головой, пряча глаза за не уложенной чёлкой, — но и ты хорош, Бакуго. Позволить себе…       Треск прерывает монолог-рассуждение альфы, хлопки от взрывов раздаются по комнате настолько чётко и ясно, что кажется, будто что-то горит, но это лишь причуда беты, который от эмоций, бурлящих по телу, просто желает прекратить этот трёп и перевести тему, да поскорее. Надоело. — Замолкни. Знаю и без тебя. — Ладошки искрятся мелкими вспышками, от ладоней веет теплом, его будто обволакивает нега от применения своего квирка, да, это всегда было приятно, когда-то расслабляло. — Что ты хочешь от меня, дерьмоволосый?       Минута молчания; тишина окутывает парней, каждый думает о своём, одновременно ни о чём, просто пребывая телом здесь, в комнате, а разумом за пределами вселенной. Смешно. Слова не хотят приобретать форму, формулироваться в предложения и срываться с губ. По пути в эту комнату у Киришимы было действительно много вопросов и желаний, а сейчас, видя этот неприступный замок злости и отчаяния… хочется самому сбежать. Сам влез туда, куда бы не стоило, а теперь не знает, как быть, и что вообще ему делать. Чёрт бы побрал эти отношения и сложности подростковой жизни, вот не нуждался в этом, тогда какого хрена, Эйджиро, ты вообще удумал? На какой, простите, хуй нужно было переступать эту чёртову грань и… творить невесть что… Чёрт! — Поговори с Мидорией, Катсуки. Я понимаю, это бред и свыше твоих сил, но тебе нужно с ним объясниться. — Изрекает он быстро, не смея перевести дух и просто задержаться в задумчивости, иначе он просто перестанет быть уверенным в своих словах; да, именно так подумал Эйджиро, а после, сделав глубокий вдох, добавил, — ему нужна поддержка… — Не моя… я ему… после всего… чужой, — с придыханием бормочет Бакуго, буквально под нос, еле слышно, на периферии, почти недосягаемо, но достаточно внятно, — я чуть было не свёл его пацана в могилу, ты думаешь, что он примет мои извинения с распростёртыми объятиями? Умоляю, не смеши. Этот чёртов Половинчатый… я ведь не знал, что всё будет настолько… тяжко.       Поднявшись, принимая сидячее положение, он прячет лицо в ладонях, если бы не гордость и его характер, он бы, наверное, дал волю чувствам, как это делает Деку, но не по его это понятиям, реветь как девчонка, потому он просто тяжело дышит, пытаясь угомонить собственное сердце, что желает отправиться в космос, бороздить в невесомости и просто покинуть этот мир. А Киришима молчит, просто даёт дань возможности высказаться и излиться, Бакуго ведь так редко позволяет себе говорить так много, а тем более о том, что у него творится в душе. — Я бы хотел просто извиниться… да чёрт бы вас всех задрал, я хочу быть рядом с этим задротом-омегой, но… блять! — из груди вырывается почти писк, что-то похожее на стон, но он быстро берёт себя в руки, сокрушаясь в крике, всё так же через прикрывающие лицо руки, — Ааа! Моя совесть и гордость меня рвут на части! Ты можешь понять?       И всё. Говорить просто не представляется возможным. Катсуки понимает, что кроме этого Дерьмоволосого, его больше никто не выслушает, молча, не смея после упрекнуть; никто кроме него не поможет ему понять, что творится в его же душе, а она у него настолько тёмная, что даже с огромным прожектором «понимания», в ней не сыскать конца и края, но и ему он не может, не хочет, говорить столько много, распахивать двери собственной души настолько широко, что начинало сквозить внутри, до мурашек по коже. А нервы ведь не стальные. — Катсуки… — Да я с самого начала знал и понимал! Эта влюблённость Деку в меня, чёрт бы побрал это всё, это всё просто детская влюблённость, привычка, не более, но! Я сам сказал ему… сам полюбил… настолько, что сейчас, как сорвавшаяся с цепи голодная псина, готов растерзать своего же… — сжимает собственные волосы в кулаки, нет сил думать над тем, что сейчас происходит вокруг; его дамбу, бетонную стену, коей он ограждался ото всех, от этих сопливых разговоров по душам, просто прорвало, он будто бы сам её взорвал, — а сейчас… я вроде и люблю его, но и терпеть не могу одновременно… особенно после того, что узнал от тебя. От этого знания, блин, тошно. — Он отнимает руки от своего лица и пялится в лицо, что, кажется, не выражает ни одной эмоции, прибывает в задумчивости, с усердием разглядывая собственные руки, которые покоятся на лодыжках, сидя на полу по-турецки, — он ведь сам выбрал этого хмыря Тодороки, а по итогу, метался передо мной в истериках «Не правда» и «Мне плевать на эту истинность», а сейчас…       Из лёгких будто сильным ударом, вышибает весь воздух, резко становится сложно дышать, просто не выносимо и больно сейчас у него в груди, а на душе скребутся будто тысячи кошек, что своими острыми когтями вонзаются во всё без разбору, рвут на части, доставляя жгучую, просто невыносимую боль. Он склоняется, прижимается торсом к коленям, прижимает к себе, обхватывая руками; спустя секунду, словно взбесившись, поднимается на ноги, шагает к окну и бормочет: — А сейчас я ему чужой… он ненавидит меня. И по праву, ведь потому, что есть за что… — Катсуки, — взгромоздившись на ноги, Киришима подходит со спины к бете, осторожно прикасается лбом к его плечу, незаметно вбирая в себя запах парня, шепчет успокаивающе, — я так не думаю. Ты тот, кто всю жизнь провёл рядом с ним, он должен понимать… что ты не со зла, что ли… — ощущая нервозность беты, альфа отстраняется, хватает того за плечи, поворачивает к себе лицом и широко улыбается смотря в глаза, — тебе дать сопроводительного пинка или ты сам?       Он смотрит в его глаза и видит в них поддержку, понимание и даже сочувствие, от этого хоть и хочется скривиться, как он съеденной дольки лимона, ощущая кислоту вкуса на языке, что растекается во рту, но он сдержанно хмыкает, несильно растягивая губы в полу-ухмылке, кивает головой в знак согласия и беззвучно обходит парня, ступая по направлению к двери, через шаг ускоряясь, переходя на бег. Раздаётся хлопок двери, и альфа остаётся в гордом одиночестве, стоя у окна в чужой комнате по соседству со своей. Мыслями полнится его голова, с каждым доносящимся шагом в коридоре они становятся громче, заполняя собой, кажется, даже воздух вокруг него, он неспешно выдыхает и возносит взгляд к потолку, будто бы там есть то, что способно заглушить бунтующее нутро, что разоряется в немыслимом рыке. — Блять…       Он сам себя загнал в эту яму, всепоглощающую темноту непроходимого леса собственной души, сам подверг себя терзаниям мнимой симпатии и абсурдной антипатии, сам позволил себе думать, полагать и надеяться на что-то после чего-то. Глупости. Рыкнув, чертыхнувшись и пнув ногой невидимую причину его негодования, он одним резким движением поворачивается на пятках и покидает чужую обитель, сетуя на свою тупость, пытаясь задушить внутри зверька собственной наивности. «Дурак».

***

      На циферблате часов маленькие светодиоды высвечивают время, периодически, каждую минуту, меняя цифры, идя на увеличение; без пятнадцати пять вечера, когда он смотрит не мигающим взглядом на мерцающее табло, пытаясь пересилить себя, чтобы подняться с постели. За окном уже понемногу смеркалось. Солнечные лучи, отражающиеся от окон рядом стоящего здания, общежития, кажется класса 1-В, наглым образом проникали в его окно, смея блуждать по его лицу; он забыл занавесить его, падая без сил на кровать, приблизительно с пару-тройку часов назад, вернувшись с очередной пробежки. Утренняя тренировка оказалась слишком уж интенсивной, а после, закреплённая бодрой пробежкой, и вовсе являлась почти адской; тело вовсе не ощущалось, суставы крутило и ломило, голова гудела, как пароход при причаливание к пристани, а душа… будто бы покинула тело.       Эти два дня прошли для него, как в бреду, жить просто не хотелось; уснуть бы сейчас и проснуться тогда, когда станет всё хорошо и наконец вернётся на круги своя. Но… хах… мечты. И так как выбора особо не было, Мидория предпочёл забыться в том, что было полезно и правильно, как он себя успокаивал. Тренировки, тренировки и ещё раз тренировки. Так было легче вернуться в себя. И на мгновения становилось проще.       В моменты единения с самим собой, когда тело требовало передышки, и приходилось останавливаться, чтобы перевести дух, его поглощала внутренняя борьба, что была просто до отвратительного ожесточённой. Чувства, что подкреплялись ощущениями своей гендерной принадлежности, сводили с ума, не жалея. А ещё, было страшно, до дрожи в коленях жутко и просто ужасно одиноко. Его с немыслимой силой пугала перспектива потерять всё то, что у него есть, всех тех, кто был рядом с ним и являлся непомерно дорог его сердцу.       Да, в первую очередь, как сам Изуку уже понял, он боялся потерять Шото; омега боялся потерять альфу или как это ещё можно сказать по-другому. В принципе, это маловажно, с какой стороны не посмотри, смысл понятен и так. Без сына Старателя его мир внезапно погас, и это было… странно? Нет, это, скорее, было неожиданно ожидаемым, то, чего не ждёшь, но догадываешься, что именно так это и будет. А от этого становилось страшно, просто до чёртиков жутко, и с каждым днём это ощущалось более явственно, с каждым часом, прожитой минутой, становилось понятно — без него, этого, мать его, альфы ему невыносимо одиноко, и всё вокруг начинает раздражать. Или же, это последствия смены препарата для подавления течки? Кто знает. Он уже давно ничего не понимает, ни себя, ни окружающих. Только одно он знал точно, ему нужен Шото, а с остальным они разберутся. Они. Вместе. «Мы».       Практически непреодолимое желание, что родилось в нём сразу, как только он узнал о том, что случилось с Тодороки, было подобно бушующему океану; в груди всё бурлило со страшной силой, ему хотелось наплевать на все запреты и сорваться с места, бежать, сбивая ноги, в эту чёртову больницу, дабы увидеть, хотя бы увидеть, лицо этого альфы, по чьему запаху он успел истосковаться. Прильнуть щекой к руке, ластиться, как жаждущий нежности щенок, прижиматься к телу, вдыхать аромат, слышать голос, чувствовать тепло… «Я схожу с ума» — думал Мидория, чувствуя как наливаются предательским румянцем щёки, а собственные ладошки начинали дрожать. Но ведь это было действительно так, он жаждал его, в любом виде. «Точно сумасшедший».       А ещё, будучи гонимым внезапно вспыхнувшей ненавистью, его так же пугало и то, что он мог потерять, так просто и глупо, парня, с которым разделил как лучшие, так и худшие дни своей жизни. «Каччан», а тело покрывается мурашками, и резко становится тошно. Нет, Мидория не сумел возненавидеть его настолько сильно, просто те ощущения, что ему пришлось испытать, когда бета обезумел и набросился на него, насилуя на месте, до сих пор блуждали по телу. Но, чего кривить и перевирать фактами, да, он, может, и правда возненавидел его, только за то, что он посмел сделать с альфой. Только за это. Ещё и смел упрекать его в верности, хотя сам… «Изменщик ещё тот»       От этой всепоглощающей злобы на друга детства, бывшего возлюбленного, было никуда не деться, она возникла яркой вспышкой зарева, взрывом ошеломительной громкости. Никуда не спрячешься от этого и не убежишь. Но Мидория не желал его ненавидеть, ему не представлялось возможным настолько сильно разочаровываться в людях на своём пути, чтобы точно знать, что сейчас он испытывает к Катсуки. «Если бы он мог переступить через свою гордость и просто извиниться…» думал мальчишка, смотря в потолок, будучи ещё в постели, но мыслями где-то там, в спортзале, лёжа кверху брюхом на матах, когда его охватывали кипящие чувства горечи, одиночества и разочарования, с примесью тоски и… влюблённости. «Нет. Нет. Нет. Какая влюблённость!».       А стоит ли думать о невинности Бакуго в его же действиях, можно ли считать, что он просто не смог совладать с собой и просто сорвался, не понимая того, что он творит? Или же, сетовать на его неосведомлённость о том, что будет в последствии? Или же, стоит ли полагать, что он действительно не желал делать того, что он сделал? «Глупо». Как же глупо он себя чувствует, задаваясь непомерным количеством безответных вопросов, заставляя свою голову, и без того до дурного загруженную, перегружаться ещё и этими оправдательными действиями, выгораживая виновного без его же воли на это. «Смешно да и только».

***

      Обыскав всю приближённую к их общежитию зону, Бакуго чувствовал, что начинает понемногу закипать. Ну как понемногу, его голова уже кипела добрых сорок минут, когда, не найдя мальчишку в зонах общего пользования их общаги, он ринулся на улицу, обыскивая практически каждый закоулок. На часах уже около семи вечера, стремительно быстро приближается время комендантского часа, а значит, искать Деку по территории Юэй уже глупо, нужно вернуться и попробовать посмотреть в его комнате. Как же жаль, что спонтанно начавшиеся поиски он не додумался начать именно с этого места. Может быть, тогда у него ушло бы на это в разы меньше времени? Как знать.       Где-то поодаль от него слышится смех учеников, что вернулись с выходных и стремятся скорее попасть в свои комнаты; издали доносится шум работы двигателей автомобилей, детский смех, негромкие, но достаточно ясно слышные разговоры молодёжи, за пределами территории академического двора; вечерняя суета городка наполняет воздух вокруг, и сквозь эту гамму шума удивительным явлением кажется то, что стрекотание сверчков доносится до его слуха, от этого баланса звуков понемногу становится спокойней, это расслабляет парня, невольно заставляя погрузиться в собственные мысли. Свежий воздух, отсутствие людей в радиусе трёх метров, и Катсуки решается ненадолго задержаться на улице, было глупо терять такую возможность наконец остаться наедине с собой и просто поразмыслить над тем, что творится у него в голове. С красноволосыми чудаками ему не представлялось такой возможности, а потому, удивившись неожиданному наличию плюсов, бета неспешно шествует в сторону, намериваясь присесть на лавочку около главных ворот в академию, откинуться на спинку и просто побыть одному. «Заебись».       Деку. Ему больше не о чем думать, мечтать и стараться разобрать в голове полнейший хаос тоже не кажется нужным, только этот мальчишка заполняет собой последние годы, его мысли. Ничего другого просто не смеет задерживаться в голове надолго, смея отвлекать его внимание от этого чудака с кудрявой головой, огромными изумрудными глазами и уймой веснушек по всему телу. А особенно в районе спины. Хоть Бакуго и испытывал спорные чувства по отношению к этому парню, в паре чувств он был уверен на все сто процентов, может даже больше. Его, этого зеленоволосого омегу, хотелось защищать, оберегать от всего и просто быть рядом, не смея подпускать к нему ближе, чем на пару метров кого-либо чужого.       Он был чем-то вроде беззащитного котёнка, милого и пушистого; его лик был похож на безобидную овечку, что трясётся от страха, стоит чему-то рядом громко зазвучать. Было, конечно, смешно считать его похожим на овцу, но не попишешь и не вычеркнешь того, что приелось за годы их знакомства. Мидория Изуку всегда был таков для него. До нелепого смешной и забавный, с вечной улыбкой и чёртовым самопожертвованием на благо всем и даже тем, кому его помощь и к чёрту не сдалась.       Когда-то в детстве, когда им не было, кажется, и шести лет, они всей дружной оравой ребятишек гуляли по парку, что тогда для них казался дремучим лесом, Изуку продемонстрировал ему, Катсуки, свою самоотверженность, смелость, отвагу и сочувствие. Его тогда это взбесило не лихо, но после он, конечно, остыл. Злиться на этого человека было просто невозможным, один только вид его заставлял прощать всё, что только можно и даже нельзя.       Перебираясь через ручей по бревну, что возвышалось над водой не слишком и высоко, Бакуго оступился, срываясь и падая в воду, ребятня тогда вдоволь насмеялась, прикрываясь мнимым подбадриванием в стиле «Ну это же Бакуго, он и без нашей помощи справится» и «Бакуго сильный, наша помощь ни к чему», и лишь Мидория спрыгнул тогда вниз, протягивая руку помощи, лишь он один спросил о его самочувствии, сказал, что каким бы сильным он не был, ему, как и всем, нужна поддержка. Кипиш, который тогда поднял Катсуки, разлучил мальчишек, но не надолго, в ссоре они были всего лишь пару дней, а помирившись, они договорились не вспоминать больше этого инцидента. Вот только горечь от осознания, что Катсуки не такой уж и сияющий, способный на всё ребёнок, задела за живое, по сей день вспоминается и гложет изнутри.       А сейчас Катсуки не может простить. Не понимает сам — почему, просто не может и не хочет. Внутри него словно жерло вулкана, кипящая магма вот-вот начнёт извергаться или же нет… она уже посмела извергнуться из него и натворить столько всего, сжечь всё вокруг и близ него, испортить всё, чем дорожил парень-бета. Но… обида на омегу всё ещё сильна… и как ему быть, он не знает. Его мальчишка, маленький омега, пообещав быть всегда вместе, посмел выбрать альфу. Не предательство ли это?       Задаваясь вопросом об связи альфа-омега, Катсуки пытался сопоставить факты, найти лазейку для оправданий мальчишке, что кричал и шептал, плакал и давился истериками, бил кулаками в грудь и молил о том, чтобы ему поверили. «Мне плевать на истинность». Но этого не получалось, оправдания не желали находиться. У беты была зацепка, но она ничтожно мала, одно слово. Одно ничтожное слово будоражит его нутро и издевательски шепчет ему «Думай!»       Вшивое слово, что эхом раздаётся в голове, не даёт покоя ему ни днём, ни ночью. «Доверие», омеге важно доверие альфы, чтобы признать его своим. Доверие… Но когда они, эти двое, альфа и омега, нашли возможность убедиться в доверии друг к другу? Когда у них выпала эта возможность? Когда альфа открылся омеге, чтобы она приняла его и признала? Когда хмырь Тодороки открыл себя Деку, чтобы тот проникся к нему душой и сердцем, желая помочь и быть рядом? Когда для Деку сын Старателя стал значить больше, чем любой другой одноклассник? …Стоять!       Догадка, что чуть было не проскользнула мимо, как птица хлопнула крыльями перед его лицом, словно пробуждая ото сна. И он, кажется, понял, понял всё, рассмотрел именно то, что было так долго под носом у него, что он так упрямо не желал видеть, упуская из виду каждый раз, постоянно. Не придавая значения. Вспылив лишь один раз, подравшись из-за этого с омегой, получив после за это выговор и домашний арест. Вашу Мать! — Фестиваль… — как заворожённый прошептал блондин, пялясь в небо, — ёбаный фестиваль! Ёбаный Тодороки! Ёбаное его нытьё о своей семейке и душевных травмах! Вот ведь скот…       Его негромкие рассуждения себе под нос прекратились мгновенно, стоило слуху уловить шаги неподалёку от себя. Взгромоздившись на ноги, он стал прислушиваться, было странно, но шестое чувство вопило и билось синицей в клетке, ему нужно знать кто там и точка. И не зря, любопытство в данный момент его не подвело. Недалёко от него, почти в разведочную, шагал Всемогущий, беседуя по телефону, как видимо, с кем-то, у кого достаточно трудный характер, если судить по его произнесённым словам, вырванным из контекста. — Да, да. Я слышу тебя, — заминка, видимо выслушивает порцию брани, так считает Катсуки, смотря на недовольную физиономию его преподавателя. — Да. Не нужно так паниковать. Сказал же, Исцеляющая Девочка уже там и по мере возможности пользуется причудой… что… стой, Энджи. — Отстранив телефон от уха, Тошинори вглядывается в экран, едва заметно скривив лицо в гримасе отвращения, — Господи, старый маразматик.       Цокнув языком, мужчина убирает смартфон в карман своих спортивных штанов и продолжает идти вперёд, смотря себе под ноги, причитает о чём-то себе под нос. Взгляд его синих глаз взмывает вверх, и они резко расширяются в непонимании, кажется, шоке, и удивлении; он заметил парня у лавочек, что сгорбившись, в манер старика, в полуприсяде на скамье, смотрит в его сторону, глазами такими же широко распахнутыми, как и его. — Оу, юный Багуко, не ожидал тебя увидеть… здесь и сейчас. — Он возвращает на лицо маску спокойствия и умиротворения, в приветственном жесте приподняв руку, машет ею, подзывая подростка к себе, — не составишь компанию? Нам, мне кажется, есть, о чём поговорить.       Мальчишка выпрямляется, кивнув головой; что бы там ни было, но поговорить с более опытным человеком лишним для беты точно не будет. А их разговор обещал быть достаточно информативным и… душещипательным.