В плену своих чувств

— Мидория. Бакуго, — Тодороки смотрит на них и ждёт, пока каждый обратит на него внимание. — Если вам больше некуда идти, не хотите пойти со мной проходить стажировку у героя номер один?       Чем руководствуется человек, когда язык произносит слова быстрее, нежели голова успевает подумать? Не может ведь быть, что происходящее в этот момент совершенно спонтанно, и человек не отвечает за свои действия. Не может.       Вот и Шото не верит ни одному своему мысленному оправданию, когда осознаёт, что сделал. И дело скорее не в том, что он жалеет, что позвал одноклассников проходить стажировку вместе. Отнюдь. Просто он в замешательстве от того, что выпалил это не имея подкрепления за спиной в виде хотя бы того же согласия самого Старателя на данную авантюру. Ну, или малого в такой ситуации. Хотя бы договорённости с тем же героем номер один о том, что Шото сам придёт к нему стажироваться. Он ведь даже не ставил его в курс дела. Как-то не приходилось возможным. — Тодороки-кун, ты не пошутил ведь, правда?       После уборки на первом этаже, каждый из присутствующих ушёл в свою комнату. Да только Мидории, похоже, не сиделось на месте. Возможно, волнение, а? Как знать. Но Шото и сам малость переживает. Самую малость. Потому что ему придётся звонить своему старику и говорить о том, что он хочет к нему и не один. — Мидория? — Просто… это… это. Боже, это так круто! — Мидория хвостиком преследует его уже около десяти минут. Ну как преследует. Шото однозначно преувеличивает с описанием того, что на самом деле происходит. Они просто остались вдвоём на общем этаже, выпить по чашечке тёплого какао перед сном. — Спасибо! — Меня не за что благодарить, честно, — Шото упирается чуть ли не рогами. Ему кажется, если они у него были, и ими бы упёрся. Но ведь и правда, его благодарить ещё совершенно не за что. Ну, подумаешь, предложил совместную стажировку. Делов-то.       Осталось только самого Старателя об этом предупредить.       Делов-то совсем ничего.       «Боже». — И всё же, Тодороки-кун, — Мидория, пригубив напитка, прикрывает глаза с наслаждением. Словно это не обычное какао, а что-то с неземным вкусом.       «Мидория, тебе нельзя быть таким милым рядом со мной». — Это, быть честным, отличная характеристика в личное дело! Как ты не понимаешь, — омега улыбается, опустив чашку на стол, и, наклонив голову в сторону, говорит: — Будто чит к благоприятному будущему и бо́льшим возможностям.       Ехидная ухмылка расползается на устах омеги, и Шото не в силах сдержать своей. Счастливой, аки кот наевшийся сметаны. Что же ты делаешь с ним, Мидория Изуку? — Я понял. Понял, — он поднимает руки в примирительном жесте. Буквально сдаваясь. — Ты только не кричи об этом на каждом шагу. А то за мухлёж по голове не погладят. — Хорошо.       Омега смеётся задорно и заразительно. И как ему самому не улыбнуться? Снова и снова. Совершенно никак. Шото безоружен перед Мидорией. Потому улыбается вместе с ним. — А я могу… хм, спросить кое-что ещё? — Конечно. — Ты и Каччан… эм… — Мидория крепче сжимает чашку в руках и старается не смотреть на альфу. Явные признаки нервозности на лицо. Но понять, что именно хочет спросить Мидория у Шото — проблема. Он же не экстрасенс, чтобы читать мысли других. — Вы помирились? — Если ты так можешь назвать это, то да. Помирились, — Шото смотрит на Мидорию. Тот мгновенного выпрямляется и выглядит сейчас будто бы рыба, выброшенная на берег. Он то открывает рот, то закрывает. Это с одной стороны забавно, видеть его таким. Но что-то не даёт ему покоя. Настораживает его поведение омеги. Да и вопрос, от которого в венах кровь вскипает от ревности, смущает своей неловкостью. Но стоит быть более рассудительным и не действовать поспешно. — Мы были вместе на дополнительных курсах по временной лицензии и там, наверное, чуть больше поняли друг друга. Как-то так.       Шото, действительно, не знает, как назвать то, что произошло между ними, и то, как Бакуго подошёл к нему тем вечером, перед самым отбоем. Но тот факт, что от самого Бакуго стало исходить меньше ненависти — неоспорим. Хоть до ужаса и непонятное поведение заставляет напрячься, спорить с тем, что есть, Шото не в силах.       Чёрт его знает, что творится в голове у этого взрывного. Оттого Тодороки и не спешит разбираться со всем. Он просто решил плыть по течению. Ни к чему выяснять отношения сейчас, когда уже всё в какой-то мере успокоилось. Ну, или, по крайней мере, утихло. Шото в какой-то мере и рад тому, что сейчас происходит. Во всяком случае, после того разговора, что практически и не состоялся вовсе, ему самому проще стало. Он теперь не воспринимает Бакуго как проблему номер один. Он вообще перестал чуять угрозу от именно Бакуго.       «Зато теперь появилась другая угроза». — Это здорово, — Мидория расслабляется в одно мгновение и становится не таким взвинченным, как буквально минуту назад. Лицо его озаряется нежной улыбкой, и у Шото, чёрт бы его побрал с этой его внутренней чувственной натурой, по телу разливается тепло. Приятно видеть омегу таким. Таким милым, спокойным и домашним. В этом чуть растянутом кардигане поверх обычной белой футболки с надписью «футболка». — Ты волновался? — Скорее, переживал, чтобы не было… ещё хуже, чем раньше. Вы ведь и без того плохо ладите, — смотреть в эти глаза и видеть в них что-то тёплое и пушистое? Увольте. Шото, похоже, сходит с ума, и ему мерещится всякая всячина. Хотя перед ним сидит обычный, как и он, человек. А он видит то, что видеть не стоит. Хорошо, что не пускает сердечки из глаз. Вот ведь было бы смешно. — Всё в порядке, правда. — Спасибо.       Это становится приятной привычкой. Оставаться вечерами вдвоём, неважно для чего. Будь то домашнее задание или же просмотр телепередачи. И несмотря на то, что этот ритуал у них проходит всего лишь пятый, кажется, раз, Шото уверен в том, что ни за что не променяет эти вечерние посиделки. Ни на что и никогда.       Они ведь даже могут просто посидеть в тишине вдвоём, каждый читая свою книжку или утопая в новостной ленте смартфона, чтобы потом рассказать друг другу о том, что узнали. Они могут провести время вдвоём, просто говоря ни о чём и обо всём сразу. Это так здорово. — Тодороки-кун? — М?       Шото поднимает глаза на омегу и понимает, что что-то не так. Мидория сидит, закусив губы, и смотрит как-то тяжело, выглядывая из-под упавшей на глаза чёлки, и хмурится, будто пытаясь что-то обдумать. Весь вид его словно кричит о том, что омегу, если не беспокоит резко ухудшившееся самочувствие, то он как минимум хочет что-то спросить. Но Мидория не произносит и слова, просто смотрит на него.       «Как будто я смогу понять тебя без слов, Мидория. Не смогу же». — Ты чего? — Ничего, просто… — после непродолжительной паузы, говорит Мидория. — Кажется, уже пора идти отдыхать, — и ничего больше не объясняя, он ретируется прочь, оставляя Шото одного.       «Порой он ведёт себя странно», — думает Шото, смотря на собственные руки.       Да он и сам ведёт себя так же странно и непонятно, но старается об этом не думать. Хотя, на самом деле, стоило бы задуматься. Просто, даже потому, что в нём временами просыпается кто-то второй. И этот второй сводит его с ума. Он агрессивнее и более дерзкий. Пытается взять Тодороки под контроль и спутать карты так, что голова начинает болеть. Это пугает.       Но хорошо, что это происходит не так часто, как, к примеру, то, что он стал более мнителен. Касательно близости людей к нему. Вот, к примеру, вчера он чуть было не послал Каминари на известное всем парням место, потому что тот прошёл сильно близко к нему сразу после душа. А до этого, дня три назад, чуть было не зарычал на Киришиму за то, что тот прижался к нему слишком близко, чтобы поболтать.       Раздражительность на близкий контакт с людьми никогда не беспокоила его. Вот только сейчас… Это странно. Но, наверное, не критично.       И он не смог найти для себя объяснения. Кроме, как обосновать, что реакция эта просыпается на запах, что приносят с собой альфы. Но у него никогда не было неприязни к какому-либо запаху, или чему-то такому. Никогда он не боялся воды, да и вообще, вода близка ему. Ведь она главная составляющая его части причуды. Это уж если говорить о конкретном случае с Каминари. Что-то происходило с ним явно, и это что-то было непознанным, даже пугающе опасным.       Может быть, альфа в нём начинает просыпаться и бесновать с непривычки на запахи других альф? Может, всё, что происходит с ним, это побочные эффекты восстановления организма? Но тесты! Они, все как один, твердят о том, что до восстановления его принадлежности ещё жить и жить. Что сущность ещё спит, и ему стоит принять к сведению тот факт, что он может и вовсе остаться не альфой.       Шото растерян. Самое ничего зол на себя и расстроен. Но больше всего он переживает из-за того, что вот-вот начавшая восстанавливаться между ним и Мидорией дружба разобьётся на тысячи частей. На этот раз, имея все показания к тому, что они больше никогда не помирятся. Ведь за желанием дружбы Шото скрывает мотив к их примирению, как пары истинных. Наглец? Не думаю.       «Пусть это лишь предчувствие, но мне всё равно как-то не по себе».       Шото поднимается из-за стола и убирает оставленные чашки в раковину. Мыть посуду категорически не хочется. Лучше пусть это подождёт до завтра. Если те, кто дежурят с утра, не станут убираться, то даже и лучше. Шото сам помоет, но не сейчас.       Лень всё же перебарывает его. В бою молчаливом и пассивном.       Ему ведь ещё следует позвонить отцу и постараться того уговорить на стажировку. Ну, как уговорить. Тут уже скорее поставить в курс дела, что он придёт. Придёт не один. С одноклассниками.       «А самое, что немаловажное, я приду со своим истинным. То-то он будет рад видеть его».       Когда он, наконец, поднявшись к себе в комнату и закрывшись, падает на футон, поволоку лени и усталости словно рукой снимает. Он лежит, смотря в потолок, и пытается хотя бы продумать приблизительный план действий, каким образом поставить отца в известность. Каким образом преподнести такую прекрасную новость. И ничего лучше не придумывает, как просто написать смс сообщение, что будет нести в себе и уведомление об изменениях планов и, что удивительно, пожелание доброго сна.        [Исходящее сообщение]:       Всего лишь хотел пожелать доброй ночи и предупредить, что на стажировку я приду не один.       Шото оценивающе смотрит на текст, прикидывая в голове, стоит ли ему упоминать количество его «я приду не один», и, решив не травмировать старика, отправляет сообщение в исходном состоянии.       «Уж если и говорить о том, с кем я буду, то при личной встрече».       [Отправлено]       Остальное уже пусть будет завтра. Потому что лень снова решила взять верх над сознанием.       Удивительным остаётся то, что, проснувшись, Шото не обнаруживает ни одного уведомления от своего старика. Это, наверняка, удивило бы его больше всего на свете. Ведь старик, несмотря на свою угрюмость и скверный характер, в последнее время стал не только заваливать смсками в обычном мессенджере, но и в социальных сетях не давал проходу. Да только тут было чему другому удивляться.       «Последнее время мне снятся странные сны, которым я не могу найти объяснения», — Шото поднимается с футона и пинает оный ногой. Настроение самое что ни на есть отвратительное. Смотреть на часы, спешить и просто даже шевелиться не охота. Но парень перебарывает себя, вздохнув протяжно и тяжко, шагает к шкафу с вещами и выуживает школьную форму. Смотрит на неё пару секунд и отвешивает плечики в сторону.       «Правильным будет сначала умыться, а потом уже одеваться», — схватив полотенце, он выходит из комнаты, поддаваясь воспоминаниям сегодняшнего сна.       Темнота коридоров заставляет напрячься. Шото шагает вперёд, опасливо оглядываясь по сторонам. Он ожидает подвоха. Чувство того, что всё это нереально, присутствует. Но где эта грань? Всё, что здесь есть, так напоминает реальность. Он ведь даже ощущает шероховатость стен, по которым проводит ладонями, ориентируясь хотя бы хоть как-то.       Этот чёртов коридор не желает заканчиваться. Но что-то всё-таки меняется в этой картине нереального бреда. Перед ним, где-то там впереди, зажигается свет, и Шото спешит скорее добраться туда. Потому что этот свет неумолимо сильно манит и буквально взывает к себе. Оттого он перебирает ногами быстрее, спотыкаясь на ровном месте, чуть было не падая ничком. — Ну и глупец, — доносится выше, откуда-то из-под потолка.       Шото поднимает голову вверх, всё ещё шагая вперёд, и изумляется тому, что открывается его взору.       Потолок — огромного размера купол. Стеклянный, прозрачный и идеально начищенный купол. Дух захватывает от его величия. Весь тот свет, что виднелся издалека — теперь понятно каким образом его было видно. Почему он был таким ярким. Но это не всё, что привлекает внимание.       К огромному удивлению, куда уж удивляться больше, Шото замечает в середине этого купола подвешенную, невесть на что, клетку. — Какого? — в слух проговаривает парень, всё же оступившись и усевшись наземь. — Ты кто?       В клетке этой, что украшена позолотой и серебром, сидит он сам. Восседает горделиво, брезгливо вздёрнув подбородок. В глазах его что-то спесивое, бездонное и скользкое. Но от одного взгляда на него на душе становится как-то по-привычному спокойно и уютно. Во рту резко пересыхает, но глаз не отвести. Шото смотрит на него, разинув рот, пытается что-то сообразить. По поводу: кто он; что здесь забыл; почему он вообще сидит в клетке, и какое отношение этот парень, в котором Шото упорно не желает признавать себя, имеет к нему самому. — Кто я, говоришь? Хах. Я — это ты, Тодороки, — незнакомец из клетки говорит громко. Да так громко, что чёртовой акустикой этого купола его голос набирает громкости и врезается в голову ужасной головной болью. Мысли о том, почему бы не проснуться именно сейчас не возникает. Не странно ли это? — А ты, я смотрю, совсем глупый, да? Тебя, твоё подсознание, закидывает настолько глубоко, что вот он ты, напротив меня. Но ты всё равно ничего не понимаешь, верно?       А ответить нечего. Шото смотрит на этого наглеца, а по-другому не скажешь, и в голове предательски пусто. Мысли о том, что это его сон, и что сам Шото здесь как бы хозяин — не приносят радости или какого-то облегчения. Нет. Ему наоборот становится дурно. — Я — это тот, кто ты внутри. Неужели не понимаешь?       Над их головами раздаётся звон стекла. И сверху, словно снег, на головы валится мелкая крошка стекла, разлетаясь по всему помещению в раз. Шото закрывает себя руками, скорее на рефлексах, нежели со страху. Но ничего. Он не чувствует абсолютно ничего. — Он тоже здесь, — шепчет на грани тот второй Тодороки и поднимается на ноги.       Клетка его начинает ходить ходуном. То влево, то вправо. И как он умудряется держаться на ногах в этом диком танце? Шото, возможно, рухнул бы. Но этот нет. Он стоит, задрав голову к верху, всматривается ввысь, пытается что-то рассмотреть среди дымки белых облаков. — Что там? — всё-таки произносит Шото, так и не увидев того, что высмотрел в, как предполагает он, небе. — Что ты увидел? — Ничего, — как-то зло отвечает тот, что взаперти. — Опять ничего. Он не чувствует нас.       И в голосе столько разочарования, боли и обиды, что ощущение, будто сердце сжимают в тиски, ржавые и холодные — реальны. — Почему это происходит? Зачем? Зачем?! — заключенный снова поднимается на ноги, теперь уже поглощённый не интересом к небу, а к нему, Шото, кидается на украшенные прутья, хватает их руками, пытается разломать. Но тщетно. — Какого чёрта они сделали с нами? Шото!       Ярость. Злость. Разочарование и горечь. В этом взгляде, таких же, как и у него самого, гетерохромных глаз, столько всего, что нет сил сдерживать и себя. Он чувствует вспыхнувшую внутри него силу, чувствует то, как его обволакивает фантомным огнём собственной причуды и… — Ничего! Опять ничего! — рычит заключённый. — Но ничего, это только начало, Шото. Я смогу избавиться от этих оков! Слышишь! И тогда поплатятся те, кто запер меня!       Собственное тело растворяется в белой дымке, превращаясь в пустоту, покидает это место. Нет больше ни сожаления, ни страха. Шото просто смотрит на то, как в клетке, что уже не сияет прикрасами роскоши, а зияет ржавыми впадинами на прутьях, беснуется парень и понимает, что это действительно начало чего-то страшного. Но снова. Он не чувствует ничего того, что, как ему кажется, должен. Будто бы то, что произойдёт вскоре, не будет столь ужасающе, как говорит он. — Береги его, Шото… — произносит заключённый напоследок перед тем, как осесть в клетке и с протяжным стоном заскулить.       Сны однозначно ужасные. Но в них проглядывается смысл, которого Шото не видел в упор.       «Чувство того, что этот второй я — альфа, — шагая по лестнице, минуя этаж за этажом, Шото поддаётся воспоминаниям. Он разбирает то, что ему приснилось, почти что по полочкам раскладывает. Пытается. Но всё то, что роилось в его голове, все догадки и понимание — выветривается прочь. Забывается мгновенно, будто бы это страшный сон, который не имеет совсем никакого значения. — Но ведь это имеет значение. Почему оно всё ускользает?», — и он бы, наверняка, продолжил рассуждать о том, что увидел. Он бы постарался и понял всё. Но его отвлекает вибрация телефона в кармане.       «Старик?» — Доброе утро, Шото, — на том конце линии, чуть недовольный, даже немного помятый, голос здоровается с ним. — Я прочитал твоё смс и да, я буду ждать тебя после праздников. — Ты хочешь сказать, что не… хм, я не один, — парень чуть было не вывалил всё сразу, но вовремя спохватился. Перед его лицом, словно заведённые болванчики, промчались пара альф. Серо и Каминари.       «Третьего потеряли», — проносится мысль. — Я понял это из смс, — мужчина вздыхает тяжело. — Это мы обсудим на праздничные выходные. Ты ведь приедешь домой?       И почему-то сейчас, из уст человека, ныне первого героя, эта фраза звучит как нельзя странно. Шото противится тому, что стал ощущать сравнительно недавно, после боя Старателя и нового уровня Ному. Но факт остаётся при своём — Старатель стал для него героем, который заслуживает внимания. А может и… — Приеду. Передашь Фуюми, что я буду собу, — он стоит, облокотившись спиной о стену у входа в общую ванную комнату, и наблюдает за всеми, кто спускается на первый этаж. — И ещё кое-что…       Шото намеревается сказать отцу сразу о том, кто именно будет с ним. Он хочет, чтобы оный подготовился, принял или, может, осознал, что Шото не безвольный, послушный ребёнок, а самостоятельный и способный принять решение человек. — Что? — на том конце линии ожидают ответа. Да только его нет. Потому что перед глазами то, чего Шото не хотел бы видеть. — Шото?       Альфа сбрасывает вызов. Его накрывает отвратительно горячей волной злости. Перед его глазами, там, на повороте от лестницы, идут двое. И это, кажется, чревато вспышкой огня. Потому что…       «Ты не смеешь трогать его!»       Мидория и Киришима. Оба парня идут друг к другу непозволительно близко. Альфа, чьи волосы отдают противным переливающимся красным оттенком, касается плеча омеги, который не против этих прикосновений. Это заставляет почувствовать опьяняющую волну ненависти ко всему живому в радиусе полутора метра. Шото отталкивается от стены, намереваясь как можно быстрее оказаться рядом с ними и, возможно, сломать поганцу альфе руку, за то, что он так бесцеремонно трогает его! Трогает его омегу! — О, Тодороки-сан, доброе утро, — его хватают за локоть, чуть разворачивая в сторону. Но он, взмахнув рукой, отбивает чужую хватку, рычит. — Ох! — Не прикасайся!       К кому были обращены эти слова — непонятно. Потому что опасная близость девушки к нему предполагает обращение к ней. Но Шото-то знает, кому это предназначалось. Вот только яркая вспышка эмоций, что невиданным образом вышли из-под контроля, удивляют абсолютно всех на этаже. Это понятно по тому, как в раз стало тихо. — Тодороки-кун? — Мидория, незамедлительно, подлетает к ним и кладёт свою тёплую ладонь на его плечо. — Ты в порядке?       Эта забота, граничащая с паникой и шоком, дрожащие пальцы, что сжимают его плечо — всё это кажется нереальным. Шото чувствует, как дыхание перехватывает на мгновение. Его сейчас вывернет наизнанку.       Запах! Этот запах отвратителен и мерзок. Сколько же он касался его? Сколько ему нужно было времени, чтобы от омеги стало разить настолько им, этим красноволосым альфой?       Челюсть сводит от напряжения, а руки сжимаются в кулаки. То желание, что сейчас разрастается в нём, готовность размозжить по стенке наглеца, убивает все зачатки здравого смысла.       Но.       Всё прекращается так же быстро и стремительно, как и началось. Запах, что опоясывал, пропадает. Перед ним, с обеспокоенным взглядом, чуть дрожащими губами и покрасневшими щеками, стоит он, тот, чей аромат способен свести с ума. Но аромата-то нет, а значит, разум будет на месте. — Тодороки-кун? — снова обращается омега, уже двумя руками сжимая его плечи. И всё вроде бы возвращается на свои места. — Ты как? — Дурно стало, — стыдливо шепчет он, наклонив голову ближе к Мидории и почти соприкасаясь с ним лбом. — Не выспался, и голова болит.       Он делает вдох, надеясь на что-то. Но какая же незадача, а может, и везение. Шото не чувствует ничего. Он вспоминает то, что говорил ему тот, заключённый в клетке под самым куполом, и его будто бы осеняет.       «Вот о чём говорил тот я».       Он открывает глаза и поднимает взгляд. Мидория. Он так искренне и наивно заглядывает ему в глаза. Но дрожит. Неужто от страха? Шото чувствует это! Но всё равно продолжает смотреть, не прекращая соприкосновения лбов, пока из-за спины не доносится голос. — Может, тебе зайти в медпункт перед занятиями? — Киришима стоит позади и, неужели только Шото видит это? Киришима ухмыляется и так гадко, всего лишь секунду, когда их взгляды коснулись друг друга, в тот момент, когда Мидория отошёл от него. — Нет, думаю это того не стоит, — выплёвывает Шото отказ. — Тодороки-кун, со здоровьем не шутят, — с хрипотцой произносит Мидория. — Если хочешь, то я могу с-сходить с тобой?       И как тут откажешь? Особенно смотря на то, как дрожат омежьи руки, когда ему всё же пришлось отпустить Шото.       «Я, кажется, не говорил, что мне противны его прикосновения». — Переутомление и стресс сказываются на тебе, Тодороки, — медсестра, перемещаясь от одной стойки с медикаментами до другой, накручивает на палец полу халата. Она смотрит на него прищурившись, после переводит взгляд на Мидорию. — Это ты его так загонял?       Оба краснеют, не зная, каким образом ответить на такое заявление. Но Мидория берёт себя в руки и бормочет что-то похожее на «нет». Это заставляет улыбнуться, да Шото сдерживает этот порыв. — Тебе нужен полноценный отдых. Изнеможение организма, тренировки сверх задаваемой нормы от учителей и безрассудные ночные посиделки плохо сказываются на общем самочувствии, — вид Исцеляющей девы грозен, но она, не ломая своей привычки, протягивает парням ёмкость с леденцами. — Конфетку? И чтобы я вас, минимум, три дня не видела. Только и делаю, что вас лечу. Остальным тоже необходимо моё внимание.       В этих словах, хоть и слышится чистый упрёк, вот только заботы в них намного больше. Мальчишки, поблагодарив женщину, всё-таки берут по конфете и выходят из кабинета, спеша в классную комнату, дабы успеть к уроку. — Тодороки-кун, — чуть помявшись, Мидория всё решается заговорить. Они почти пришли к кабинету, а времени ещё много — значит, его можно потратить с пользой. — Я хотел спросить у тебя кое-что… ну… касательно того, что нас связывает.       Они оба останавливаются у лестничного пролёта, не смея посмотреть друг на друга. Неизвестно, что творится сейчас в голове у Мидории. Но то, что творится в голове у Шото — это вакханалия. Альфа уже было подумал, что сходит с ума сейчас, услышав тихий голос омеги и его просьбу о разговоре об истинности. Но, обернувшись и увидев порозовевшее лицо парня, Шото всё-таки решает подождать и не торопиться с таким выводом. — Спрашивай? — А… ну, не знаю, можешь назвать это глупостью. Но я подумал, — он переминается с ноги на ногу и смотрит по сторонам, — не думаешь ли ты, что истинность… она… ну, может… может, она появляется не просто так? Ну, знаешь, это как доверие к человеку. Ты принимаешь его со всем тем, что у него есть. И тебе становится неважным то, какой он. Будь он отличным героем, либо же угрюмым соседом. Может, вся эта истинность… может, она по-другому проявляется, и в ней нет ничего такого, что противоречило бы простому выбору человека?       Мидория тараторит. Он перебирает слова, сжимается и проговаривает всё так быстро, с сомнением и опаской. Это выглядит необычно, и Шото не может поверить в каждое произнесённое им слово. Уже и не важно, что именно он хочет спросить. Ему просто хочется быть рядом с ним. — Я просто подумал, что она не слишком меняет того, что на самом деле чувствует человек. Просто… я, — он, наконец, поднимает глаза на Шото и смотрит полными слёз глазами. — Может, она и не играет огромной роли? Ведь важнее то, что чувствует человек, как считаешь?       Внутри всё переворачивается и разрывается на части. Что он хотел этим сказать? Что он хочет услышать? Шото теряется в немногих догадках, но не смеет и предположить, что кроется в мыслях у этого парня. — Ты хочешь сказать, что истинность — пустой звук? — Что? Нет. Просто я, — кривая улыбка появляется на губах омеги, но они дрожат. — Я думаю, что чувства важнее того, что мы ощущаем, когда находимся рядом… друг с другом. — Не понимаю… — Что ты… чувствуешь сейчас?       Голос Мидории, как и сам он, дрожит, подобно листве на ветру. Шото пытается понять то, что спрашивают у него. Но то чувство вакуума, от которого закладывает уши, не позволяет понять или хотя бы сдвинуться с мёртвой точки. Что-то будто бы мешает ему.       Шото открывает рот, чтобы сказать, хотя бы хоть что-то. Потому что глаза омеги наполняются страхом и ужасом с каждой секундой его молчания. Шото старается произнести хоть что-то внятное. Но звон колокола в его голове перебивает каждую внятную мысль и ничего не выходит.       Он тянется к Мидории, касается его руки. Осторожно и неуклюже. Но омега шепчет что-то схожее с «неважно», а после всхлипывает, но вид его уверенный и натянуто улыбчивый. — Извини, что запутал. Пойдём в класс, — и снова омега уходит, оставляя его одного. Одного в осколках стекла от того самого купола. — Я, наверное, ошибся.       «А может быть, нет?»       После чёртов день тянется до противного долго. Они больше не пересекаются взглядами и не разговаривают на перемене. Шото готов взвыть, словно волк на луну. Потому что его вольнодумство снова загнало его в тупик. А Мидория, он, видимо, не то чтобы обиделся, но огорчился точно.       «Что имел он в виду? Что чувства правят истинностью? Или что у него есть чувства к другому? — он оглядывает помещение на наличие самого омеги и возможного претендента на омежьи чувства. Зубы сводит будто от боли. — Нет-нет-нет! Между ними не может быть ничего! Не должно! Не позволю!»       Он давится накатывающей волной ярости и обиды. В груди предательски сводит, а в животе будто ухает и слишком сильно тянет. Он не верит в собственную догадку. Но блядские факты на лицо.       «Неужели Мидория и Киришима…», — потому что они в помещении, как раз таки и отсутствуют. Но ход его мыслей прерывается.       Где-то рядом падает стул с противным скрежетом железных ножек о пол. И голос, грубый, со скрежетом, наполняет собой тишину классной комнаты. — Какого хрена, Круглолицая?       Шото переводит взгляд со своих сжатых кулаков на возмутителя спокойствия и в лёгком удивлении приподнимает бровь. Парень взмывает вверх к потолку, болтая руками и ногами что есть сил и, буквально, рвёт и мечет. Те неблагозвучные слова, что срываются с его губ, смущают половину находящихся в кабинете, но не Урараку, что смеётся, схватившись за живот и восседая на месте Мидории. Альфа малость обескуражен, а потому против собственной воли прислушивается. Любопытство вещь такая, да. — Опусти меня! — Ни за что, пока ты не признаешь, что я права! — она откидывается на спинку стула и улыбается, скрестив руки перед собой. Выражение лица — тайна, потому что она сидит к нему спиной, да и сути разговора, конечно, Шото не улавливает.       Смотря на «тихое» препирательство бет, хочется не то чтобы смеяться, просто это в какой-то мере умиляет. Ему даже кажется, что Бакуго стал менее агрессивен, и он, возможно, мягок с ней, потому что кроме «круглолицая» Шото больше не слышит никаких оскорблений.       Происходящее в какой-то мере цепляет что ли. Альфа ловит себя на мысли, что тоже хотел бы такого непринуждённого общения между ним и Мидорией. Без того напряжения, что есть сейчас. Но им ещё далеко до такой простоты в отношении друг друга. Им бы стать хотя бы друзьями после всего того, что было.       «Они смотрятся как-то по-своему гармонично», — проносится мысль в его голове, когда Бакуго всё-таки, кое-как извернувшись, хватается за парту и подбирается ближе к Урараке. — Ты используешь грязные приёмы, не в силах аргументировать свою правоту! — почти рычит Бакуго, приблизившись в ней слишком близко.       И, неужто, Шото только сейчас это замечает? Но все в классе будто бы и не обращают внимания на их воркования. Неужели это стало привычной картиной? Шото настолько много упустил, погрузившись в себя и свои проблемы?       Но подумать ещё над этим не приходится возможным. Чувство подкатывающей тошноты сбивает с толку и ничего, кроме как подорваться на месте и выскочить вон из класса, Шото не придумывает.       Он перебирает ногами, скорее мечтая ворваться в уборную и умыть лицо холодной водой. Причуда сейчас почему-то беспричинно даёт сбой, и накатывающее предчувствие чего-то крайне дерьмового… настораживает.       Шото, словно от удара, откидывает в сторону, и он врезается плечом в стену, скатившись по ней. Перед глазами тёмная дымка, она мешает оглянуться по сторонам и убедиться, что он здесь один. В голове чужой голос, он вопит что-то о том, что сейчас не время оседать на пол и поддаваться чему-то. Вот только чему — Шото не разбирает. — Тодороки-кун?!       До слуха доносится взволнованный голос, и Шото готов просить Бога о том, чтобы обладатель этого голоса не прошёл мимо. Потому что необходимость близости к нему остро врезается между рёбер и разрезает ткани мышц. — Мидория, — язык не слушается хозяина, и Шото еле выговаривает имя омеги, чтобы подозвать его ближе.       А дальше всё как в замедленной съёмке.       Омега выбегает из-за угла, появляясь в поле зрения альфы. Мысли о том, как он угадал, что это именно он был тут, не видя его, нет. Шото, усевшись на пол и откинувшись на стену, наклоняется, вытянув руки в сторону омеги. Он чувствует себя ужасно уязвимым, беспомощным и жалким. Словно ребёнок, тянущий руки к матери — так он выглядит сейчас. Но когда омега подбегает ближе, падает на колени и касается его руки — внутри взвывает зверь.       Запах снова опоясывает его.       Он переводит взгляд за спину омеги и видит его.       Хочется рвать и метать, но сил нет! — Т-тодоро-оки…ку-ун… — Мидория падает ему в руки, прижимаясь носом к груди, обнимает со всей силы. Шото чувствует, как он дрожит всем телом, как зарывается в складки рубашки и жмётся теснее. Не придавая значения ничему больше, он обнимает в ответ.       А мир вдруг теряет краски, растворяясь в призрачной дымке, чего-то смутно знакомого. Запах, что обволакивает его за секунду до потери сознания — это запах омеги. Он почувствовал именно его! И частичка того, чужого запаха, хоть и напрягает, но Шото будто чует разницу в насыщенности и успокаивается, утопая в крепком объятии омеги. Сейчас нет того чувства, что разъедало изнутри его грудь. Сейчас всё умиротворённо и правильно. И пускай только на секунду, пока мир вокруг совсем не погас.       «Не отпускай меня, — хотелось бы сказать ему, но язык мёртвым грузом лежит во рту, не желая подчиняться, — Мидория».

***

— Добро пожаловать в офис Старателя, — произносит Тодороки Энджи, слащаво растянув губы в улыбке. Стоящие перед ним подростки изумляются, но не произносят и слова. — Вот, что вы ожидали услышать? Извините, но я не в настроении для этого.       И всё буквально моментально становится на места. Старик щебечет о том, как он с неохотой дал своё разрешение на стажировку и вообще, что Шото стоило прийти самому, но прекращает весь этот трёп. — Но разрешение всё-таки ты дал. Так что перестань жаловаться.       И всё внимание Старатель приковывает к Бакуго, пока тот решает высказаться топовому герою о том, какие оный имеет мысли на его счёт. — Шото! — почти взвывает Старатель с досадой в голосе, когда Мидория вдруг начинает говорить. — Спасибо, что позволили присоединиться! — он смотрит с напором и уверенностью во взгляде. Лик его непоколебим. Даже несмотря на то, что Мидория — омега, что стоит сейчас напротив сильнейшего героя, альфы. — Я научусь всему, чему смогу!       Шото переводит взгляд с Мидории на отца, потом смотрит на полное отсутствие интереса в глазах у Бакуго, продолжает идти вперёд вместе со всеми. Кажется ли ему, что между стариком и Мидорией возникает зрительный контакт, и сам отец говорит ему что-то вполголоса, да так, что ни он, ни Бакуго этого не слышат? Возможно, кажется, отец срывается с места, уходя в сторону от пешеходной дорожки. — Жаль разрушать твои мечты, парень, но я не заинтересован в том, чтобы обучать кого-то ещё, кроме Шото! — он срывает с себя пальто, стремясь в сторону, где, между домами, виднеется силуэт слишком подозрительного характера. — Если и правда хочешь чему-то научиться, то оставайся позади и смотри во все глаза! — Ждём ваших указаний! — парирует Мидория, тогда как все трое срываются с места, не отставая от героя Старателя.

***

      Первый трудовой день стажировки отдаёт тяжестью в мышцах и болью в суставах. Старатель постарался от души показать им прелести профессии героя, даже несмотря на то, что это их не первая стажировка, у каждого из них.       «Я снова заставил себя вспомнить то, что произошло на том фестивале, — Шото, раскинув руки и рухнув лицом в подушку, лежит совсем без сил. Воображаемые волны бескрайнего моря, что зовут домом фантазии, уносят его далеко от сюда. Перед глазами всё окрашивается в разные цвета, яркими вспышками, неровными кругами от сильного нажатия на глазные яблоки. Сумбур в голове, тревога на сердце не дают ему спокойствия. Он будто бы снова находится на грани сна и яви, разрываясь на части от переполняющих его эмоций. — Я не смог придержать язык за зубами и наговорил явно лишнего».       Он вспоминает выражение лица Мидории, когда тот, рассказав о себе и своих целях на стажировке, стал слушать то, что говорил сам Шото. И почему-то он уверен, что Мидория тоже подумал о том же, что и он сам. Потому что само упоминание о причине его желания измениться — это ровным счётом вспомнить то, как слова Мидории заставили его вспыхнуть огнём отцовской причуды в тот день.       Он переворачивается на спину и смотрит перед собой, не различая теней, что гуляют по его потолку, от фонарей снаружи. Водоворот из воспоминаний затягивает его глубоко, перекрывая возможность выбраться на свободу, выбраться из этой ловушки, что раскрывает свою зубастую пасть, намереваясь проглотить его.       Он вспоминает о Мидории. Снова. Мимолётные взгляды и робкие улыбки, что тот дарил ему на протяжении дня. Независимо от того, видел ли их Старатель. Мидория смелый и решительный, он вдохновляет Шото на поступки, о которых тот не подумал бы никогда. К примеру, прийти на стажировку к своему старику. Кажется, что если бы не омега, Шото так и дальше варился бы в котле своей ненависти и непонимания к миру и всему происходящему. Никогда бы не посмел прийти к маме и улыбнуться ей. Никогда бы не полюбил.       Перед глазами встаёт силуэт Мидории, когда Шото, потерявший ориентацию в пространстве, рухнул на пол. Они тогда обняли друг друга. Шото тогда почувствовал его запах, запах любимой омеги. И это… — С ним точно всё в порядке? — взволнованный голос вырывает его из дрёмы. Но глаза Шото открыть не спешит. — Просто… он выглядел болезненно. Что с ним происходит? Это последствия того, что он был… в коме? Да?       Голос, что принадлежит медсестре, говорит очень тихо и осторожно, слышатся ноты усталости и грусти. Но слов не разобрать. Только чувство интонации и ошеломительно огромная грусть в каждом вздохе, дают понять, что всё, что она говорит Мидории, для неё даётся тяжело. — То есть… Боже. Вот оно что… — Мидория говорит что-то ещё, и Шото кажется, что это что-то очень важное для него. Но он не может этого всего расслышать, не может уловить и то, что медсестра отвечает ему на его слова. От этого так досадно. Будто бы потерял что-то очень дорогое твоему сердцу. — Мидория, — собственный голос кажется чужеродным.       Как сказала тогда Исцеляющая дева:       «Организм подвержен изменениям на гормональном фоне, оттуда и прорастают проблемы с ухудшением общего самочувствия. Нужен здоровый сон и правильное питание», — вспоминает Шото слова, что передал ему Мидория, а у самого тогда дыхание спёрло.       Страх о том, что Мидория может задаться вопросом о тех самых изменениях на гормональном фоне, заставляет переживать ещё больше. То, что омега не придал значения словам, что его просили передать, несомненно радует. Вот только. Это так странно. Он… наверное, должен был спросить его, но не стал. — Я чувствую себя лжецом, — Шото, перевернувшись на бок, старается найти другую тему для размышлений. Но собственное эго будто издевается. Оно раз за разом подкидывает только те компрометирующие моменты, где он не смог отличиться честностью с тем человеком, которому готов посвятить себя полностью. — Может, стоит рассказать ему обо всём? О том, что тогда заставило сказать ему «нет». О том, что я на самом деле чувствую к нему? Быть честным с ним и в том, какие цели я преследую, попросив стать просто друзьями. Но… нужно ли ему это?       «Я так не хочу остаться один, без хотя бы той дружбы с ним».       И в пору думать ему совсем не об этом. Может, хотя бы о том, что несмотря на все пришествия и слова о том, что он не желает видеть этого омегу рядом с ним — старик всё равно согласился их учить. Мало того, Шото заметил, с каким интересом и внимательностью Старатель отнёсся к ним, к нему, Мидории, в частности. Это должно было волновать его ещё больше. Заставить хотя бы нервничать. Но всё, что сейчас не даёт ему ровно выдохнуть — это то, что подумает Мидория, после тех объятий.       Глупый-глупый Шото.

***

— Папа, — зовёт девушка отца, постучав в деревянную раму двери в кабинет. — Ты звал меня?       Раздвижная дверь открывается, и на пороге кабинета стоит его дочь, чуть взлохмаченная и удивлённая просьбой зайти к нему. — Да, Фуюми, проходи, — он сидит за столом, чуть сгорбившись над кипой бумаг. Усталость за день практически не чувствуется. Но мозговой штурм, размышления на всевозможные темы, что касаются человеческих взаимоотношений — знатно потрепали его за последние пару часов. — Я хотел попросить совета у тебя. — Ого, — девушка шагает в кабинет и садится напротив. Она, неумело пряча хитрую ухмылку, смотрит на него, самого героя номер один, и не может сдержать подступающее к нёбу любопытство. Но стоит держаться. Он сам всё расскажет, не нужно лишних вопросов. — Что тревожит тебя, говори? — Как… помочь людям помириться. Если ты та самая причина их ссоры?       Из прикрытой двери кабинета доносится смех. Девушка не в силах сдержать свой порыв, ведь её разрывали догадки сегодня весь вечер. И, вот тебе неожиданность, она была права. — Сегодня ведь первый день стажировки Шото, — утихомирив себя, Фуюми смахивает слезинку с уголка глаз. — Ты потому весь день такой задумчивый? Я как знала, пап, — она видит, как мужчина горделиво отворачивается, в смущении заливаясь краской до самых ушей. — Что насчёт ужина и родительского благословения? Я думаю, это будет лучшим вариантом. Потому что дальше всё сложится само. Как думаешь?       Энджи сварливо смотрит на дочь, но головой всё же кивает. Потому что лучшей идеей ему, наверняка, не отличиться, а дочь всегда была на пару шагов впереди с пониманием младшего Тодороки. — Стоит попробовать.       Когда Фуюми уходит, Энджи придаётся воспоминаниям. Он вспоминает то, с каким рвением и упорством Шото отстаивал место для стажировки омеге и тому мальчишке, что занял первое место на фестивале. И понимание того, что он должен постараться принять желание сына, признать его выбор правильным и позволить оному выбирать, всё это вышибает воздух из лёгких.       «Всё же быть героем проще, чем быть отцом».