В плену своих чувств

      Сложив руки в замок, упираясь локтями в колени, он сидит, чуть сгорбившись, у койки в медкабинете, и не смеет двинуться с места. Водоворот последних событий затягивает на самое дно его души и крутит из стороны в сторону, заставляя потеряться в пучине непроглядной тьмы из противоречий и собственных желаний.       Шото абстрагировался на некоторое время, уходя в себя полностью. Он смотрит перед собой, разглядывая напольную плитку, и перебирает в голове всё, что только может вспомнить.       Вот они с Мидорией, только узнав, что являются истинными, стараются хотя бы просто наладить контакт. Но ничего из этого не выходит. Им буквально мешает пришедший не вовремя цикл, и оба теряют на время голову, отдаваясь нахлынувшей страсти.       А теперь он, Шото, в больнице. Подверженному издевательствами и экспериментами отца, ему вкалывают убойную дозу запрещенного препарата и лишают возможности быть альфой. Вывод тогда напросился сам собой — расстаться с омегой, с которым он и в отношениях не состоял.       Да, было больно и так одиноко. Даже не познав всех чувств и ощущений близости, ему пришлось распрощаться с тем, кто был предложен ему самой судьбой.       Будто она, подкинув им подсказку, ткнув носом в истинность, наказала быть вместе. Но тут же забрала это всё, буквально говоря, поиздевавшись над чувствами Шото.       А он ведь всего лишь мечтал о том, чтобы быть вместе с тем, кто его полюбит. Он хотел заполучить того счастья, что, как он думал, заслуживает. Но не тут-то было. Даже после совместно проведённой течки омеги, Шото не смог получить того, чего желал.       Издеваясь, судьба подбрасывает новые факты, показывая, мол: «ах, прости, хоть он и истинный, но любит-то не тебя, я ошиблась». И Шото узнаёт о том, что омега был с бетой. Пусть и без всех подробностей, да даже без уточнений. Хотя они и не нужны были.       Тогда было очень больно. Но он справился с собой и попробовал понять самого омегу. Пошел вперёд, никак не надеясь на то, что ему всё же достанется что-то. И досталось.       Он узнал, понял, увидел… да хрен знает. Просто к нему пришло осознание того, что он ошибался в Изуку. Омега просто и сам боялся. Омега не понимал своих чувств и действовал так, как ему было привычно. Только Шото тут развёл нюни и ныл, словно кисельная барышня о том, что ему бедному несчастному сердце разбили. Он совсем не думал о том, что чувствует сам Мидория, о том, что чувствует тот же Бакуго. Ведь это из-за него бета и омега расстались.       Насколько вообще Шото помнит, между ними, Бакуго и Мидорией, была своя, особенная атмосфера, и они каким бы то ни было способом, встречались уже долгое время. А тут он… О, великий Тодороки Шото во всей красе, с принадлежностью альфы и вдобавок истинный Мидории Изуку.       Да, он определённо чувствовал себя счастливым, узнав о том, что этот милый парнишка является его истинным. Он просто замечал за собой интерес к нему. Но смелости признать себе, что к Мидории Изуку, что выставлял себя бетой, у него есть что-то — разумеется, не было. Он просто смотрел со стороны и наслаждался тем, что Мидория его друг, и что он может обратиться к нему в любой момент. А теперь…       «Я точно всё испортил», — он выдыхает, надавливая пальцами на переносицу. Попытка сконцентрироваться и просто отпустить старые и ненужные думы не приносит успехов и его поглощает темнота; уводит глубже, заставляя почувствовать свою ничтожность.       Он помнит, с каким остервенением Бакуго отстаивал своё право быть с Мидорией. Помнит и то, что в равной, как бы там ни было, борьбе, он проиграл, оказавшись на злополучной койке в больнице.       «Может, и правда мне тогда стоило отпустить Изуку и не пытаться», — он поднимает глаза, смотрит на штору, за которой на такой же койке, лишь в медкабинете их академии, сейчас лежит Мидория. И ему становится дурно.       Мидория ведь старался быть с тем, кого любит. Мидория всеми силами желал быть с Бакуго. А ты, Шото, всё испортил. Возможно, если бы не ты и твоя истинность, они были бы счастливы. Они и так через многое прошли, даже нашли способы быть вместе, несмотря на жестокие шутки судьбы.       «Я только порчу всё».       Дыхание спёрло. Он чувствует, как из-за препятствия в виде шторы доносится до обоняния запах омеги, и внутри всё замирает от трепещущего чувства. «Только не это», — хочется взвыть ему. Страх снова потерять над собой контроль преобладает сильнее обычного. Он помнит. Он видел своими глазами, что происходило часом ранее в его комнате, и ему не просто стыдно. Он готов проломить себе голову от осознания, что он сделал с Мидорией. И совсем неважно то, что это был не совсем он, что это был взбешённый альфа. Это сути для омеги не поменяет.       «Я оскорбил его, наговорил стольких гадостей, — Шото поднимает голову, запрокинув вверх. Смотрит в потолок. — Я знал, что нельзя было быть к нему близко, что нужно держаться на расстоянии, но всё равно подверг его опасности!»       И воспоминания, мерцающим калейдоскопом, начинают свой танец, что ему приходится прикрыть глаза, дабы не потерять равновесие. Голова идёт кругом и даже начинает тошнить от скорости, с которой все события проносятся в голове. Он сползает на стуле ниже, почти ложится и рассматривает картинки в своей голове.       Но всё это блеф. В голове, буквально говоря, пропасть. Ничего. Пусто. Он настолько устал терзать себя мыслями обо всём и пытаться продумать хоть что-то наперёд, что сейчас не может и с мыслью собраться. Может, что-то другое тревожит его? Но что? Под ложечкой сосёт от странного чувства. Не то предчувствие, не то просто усталость.       Он вроде должен сейчас думать о том, какой он плохой и как всем испортил жизнь. Он должен корить себя за то, что вообще спустился в ту ночь, дабы попить этого чёртового зелёного чая, чтобы угомонить своё нутро. Но этого нет. Он просто сидит сейчас каменной статуей, будто горгулья на крыше Нотр-Дам де Пари, и охраняет омегу, над которым сам же поиздевался.       «Не я», — настойчиво бьёт отголоском собственного голоса в голове, и Шото поднимается на ноги, чтобы выйти из медкабинета и не приходить сюда больше. Потому что хватит издевательств. Потому что надо было раньше бежать. Потому что не стоило давать себе шанса на отношения с Мидорией, а ещё тогда, на стажировке, нужно было порвать со всем этим. Ведь альфа предупреждал его о том, что будет только хуже.       Но нет. Он же смелый и думал, что справится. Куда там. Да, справился. — Тодороки, ты куда?       Не успел он и шагу ступить прочь, как его останавливает голос Исцеляющей девочки, что ушла, казалось бы, надолго. — А я… — почему-то стало так стыдно. Будто он сбегает с места преступления. Он стоит почти в пороге, открыв двери перед женщиной, и не может сдвинуться в сторону. Его пригвоздило к месту взглядом второго пришедшего с ней человека. — Всемогущий? — Доброй ночи, Тодороки, мальчик мой, — взрослый омега шагает вперёд, кладя руку ему на плечо, и заставляет вернуться в помещение. — Расскажешь, что у вас произошло?       И почему ему в голову не пришло уйти раньше? Неловкая ситуация. Шото отходит назад, впуская взрослых в кабинет, и готов провалиться сквозь землю. — Альфа-принадлежность, — несмело начинает говорить он, смотря из-под чёлки за тем, как Исцеляющая дева уходит за ширму, а Всемогущий усаживается на стул медсестры, кивая ему на тот, на котором он только что сидел. — Так получилось, что я потерял контроль. А Мидория… он был рядом. — М-м, — многозначительно тянет мужчина. — Я, если быть честным, ожидал подобного. — Ожидали? — он присаживается, наконец, рядом с мужчиной и смотрит на него с испугом в глазах. — Да, уж прости, что без твоего ведома. Ты мой ученик, и я должен был знать, — расплывчато объясняется омега. — Ко всему ваш случай… Скажем так, я волновался о возможных сложностях из-за того, что сделал твой отец и… Тодороки?       Всемогущий тянет к нему свою руку, но парень отталкивает её. Вмиг взросшая злоба, накрывает огромной волной, и ему не хочется и слышать дальше того, что может сказать бывший герой. Почему-то ему становится противно от этого всего. От самого себя, от происходящего. А больше ему противно от того, что о его проблеме знает гораздо больше людей. — Не имеет значения, — Шото подрывается на ноги, порываясь уйти. — Вас не должно волновать то, что вас не касается! — он смотрит со злостью тогда, как внутри него закипает жгучая магма. Он готов, словно вулкан, разверзнуться тысячами слов гневной тирады. Он хочет ругаться, кричать и бесновать. Потому что, какого чёрта! Зачем он вообще лезет к нему и просит ему рассказать то, о чём Шото предпочёл и вовсе забыть? — я не хочу ничего объяснять и не обязан! — Тодороки… — Всё, что вам нужно было знать, — он задыхается от возмущения и чувствует подбирающийся ком к горлу. — Всё, что вам необходимо, явно не касается этого! Ни того, что со мной, ни того, что между нами! — он кивает головой в сторону ширмы, ощущая, как начинают гореть предательским огнём лицо и уши. И Шото совсем не замечает того, что по щеке скатывается слеза. — Он не должен был оказаться здесь… я должен был защитить его от себя. Но я хотел быть с ним… и он тоже. Но…       Всхлип сбивает его рвение кричать. Шото смотрит перед собой стеклянным взглядом, практически ничего не видя перед собой. И вот теперь в голове столько всего. Все прошедшие дни, счастливая улыбка Мидории и ощущения собственного счастья, когда Мидория был рядом. Подобно взрыву петарды внутри него что-то лопается и разлетается. Он уже и не понимает, что делает. Он просто начинает быстро говорить, то и дело утирая лицо от солёных дорожек его переживаний. — Он говорил мне о том, чтобы я держался подальше от Мидории. Говорил и о том, что сделает ему больно. Но я не мог по-другому, я так хотел быть с ним. Держать его за руку, смотреть в его глаза и быть причиной его улыбок. Я, правда, хочу сделать Изуку счастливым! И я не понимаю, почему альфа, который помог нам найти друг друга, стал вдруг против него. Зачем он хочет сделать ему больно. Почему я не могу совладать с ним… — Шото опускается снова на стул и прячет лицо в ладонях. — Всемогущий, зачем вам это? — Мидория очень переживал из-за того, что случилось с тобой, и много спрашивал меня, интересуясь всем. Почему он перестал чувствовать твой феромон. Почему ты сторонишься его, — мужчина снова предпринимает попытку положить руку парню на плечо, и в этот раз у него это получается. — Я и сам задался вопросом. Как помочь вам. Но, увы, это было не в моих силах. После твоей выписки прошло немало времени, и я видел, что между вами будто стена недопонимания. Но вы смогли, и я за вас был действительно рад, — взрослый ведёт себя деликатно и старается быть тактичным. Шото чувствует это, и его подкупает это. Он расслабляется, поднимая глаза. — То, что произошло сегодня, оно должно было произойти. Твоей сущности сложно совладать с собой. Тебе сложно быть тем, кем ты был. Но я уверен, вы справитесь.       Мужчина переводит своё внимание буквально на секунду к медсестре, они обмениваются молчаливыми киваниями и женщина выходит из кабинета, заставляя Шото недоумевать. Но Всемогущий снова обращает своё внимание на Шото. — Ты ему нужен, — он ерошит волосы Шото и смотрит на него с непередаваемой добротой и заботой во взгляде, что внутри всё буквально утопает в нежности. — Особенно сейчас нужен ему. Вам нужно поговорить друг с другом и объясниться. Извини, что какой-то взрослый докучает тебе своими нравоучениями. Но поверь, — теплота рук мужчины на его голове, нежность во взгляде и та доброта, что струится через его слова — Шото не может не принять её. Он не может не услышать. — Вы должны сами понять и принять. Я просто хочу помочь. Ведь когда-то и я был молод, так же, как и вы, был импульсивен и глуп. Не видел понятных вещей и не смог удержать своё счастье. Юный Мидория, он похож на меня молодого. Я желаю ему только лучшего, но растолковать всё ему я не могу.       Шото кивает, будто действительно понимает то, что до него пытаются донести. Он хочет понять. Но осознание, точнее предчувствие, что это понимание придёт к нему не сейчас, не в сию минуту, угнетает. — Что вы хотите сказать, говоря о понятных вещах? — Шото всё-таки спрашивает о том, что его больше всего заинтересовало. — Есть что-то, что мы не видим сейчас, так?       Но Всемогущий лишь улыбается, потрепав ещё раз его по волосам. — Я не настаиваю, но думаю, ему было бы приятно знать, что ты был с ним, — мужчина загадочно улыбается, поднимаясь с места. — Просто поверь на слово и поговори со своим омегой.       Когда дверь за мужчиной закрывается, Шото перебирает в голове слова Всемогущего и старается анализировать каждое слово. Но ничего не получается. Усталость, которой он не ощущал до этого, берёт над ним верх. Сразу вспоминается то, что сегодня был загруженный день, и что сил оставалось не много. Он ведь ушёл раньше всех в комнату, желая отдохнуть, а произошедшее спутало все карты. Откуда в нём нашлось силы до этого прийти с омегой на руках в медкабинет, распахивая двери ногой и с порога вопить, что ему нужна помощь? Хах. Он же знатно испугал тогда медсестру, что сидела и заполняла их медицинские карты.       «Наверное, стоило бы отдохнуть немного», — решает для себя парень и, подхватив стул, перебирается к койке, где спит Мидория. Он садится рядом с ним, старательно отводя взгляд от перебинтованной руки омеги.       Стыдно. Неимоверно стыдно и с этим никак не смириться. Шото проводит кончиками пальцев по лбу омеги, чуть задерживается у виска и запускает руку в волосы, ероша и без того беспорядок на голове мальчишки. В груди сводит от переизбытка тех ощущений, что вызывает он в нём. Мидория — особенный для него. И Шото хотел бы сказать ему об этом. Шото хотел бы рассказать Мидории о том, что на самом деле чувствует, что думает и по какому поводу переживает. Ему хочется открыть душу полностью, выворачивая её наизнанку. Хочется отдать всего себя. Подарить право сделать с собой всё что угодно. И он даже не хочет задаваться вопросом о том, нужно ли это будет Мидории. Ему просто хочется. — Как же всё-таки я люблю тебя, Мидория, — Шото склоняется над омегой, касается губами лба, дарит нежный поцелуй и усаживается рядом, облокачиваясь о кровать. Он сплетает свои пальцы с пальцами здоровой руки Мидории и прикрывает глаза, опустив голову на край кровати. И пусть ему не удобно, не важно. Главное — он рядом с тем, к кому тянется его сердце и… принадлежность.

***

      Искрящаяся поверхность морской пучины привлекает взор, и нет никаких сил оторвать взгляд от созерцания этой красоты. Двое сидят на краю обрыва, свесив ноги, вглядываются вдаль перед ними и просто молчат, взявшись за руки, чуть сжимая друг друга.       Они нашли друг друга случайно. Бродя по просторам этого места, каждый из них и не смел предположить, что они когда-то смогут встретиться вместе. Да и просто мысли о встрече друг с другом не было ни одной. Они просто были здесь и даже не догадывались, что они так близко друг к другу. — Почему вообще так вышло, что мы оказались здесь, с вами? — Изуку, крепко сжимая чужую ладонь в своей, теперь уже не дрожит от страха. Первые минуты, конечно, он паниковал, понимая кто перед ним. Но теперь, после разговора по душам — он не боится его. — Как я вообще смог понять, это место — наше подсознание. И здесь мы встретились с вами, нашими принадлежностями. Но… почему так вышло?       Альфа переводит на него нечитаемый взгляд и сжимает ладонь его крепче. Присутствие Изуку, целостного, его удивило. Но принять факт того, что омега и он теперь одно целое — он всё-таки не может. Дико. Потому что это место как раз-таки то самое, где они должны быть по отдельности. — Это астрал. Как мир сновидений. Здесь встречаются те, кто отделён от своей сущности. Как я, — альфа переводит взгляд в сторону, чтобы не видеть непонимания в глазах Мидории. — Сам не понимаю тонкостей. Но за то время, что я здесь, я смог понять только одно. Это ад.       Объяснение смутное и расплывчатое, но Изуку кивает, словно понял всё, что альфа сказал ему. Ну, а что ему ещё делать? Задавать вопросы тому, кто и сам не понимает, где оказался? Это было бы большей странностью, нежели даже то, что они здесь находятся. — Понятно, — Изуку смотрит на их сплетённые пальцы и нежно улыбается. — Это хотя бы немного объясняет то, почему мы здесь. — Ты не должен был видеться со мной, — альфа чуть рычит, чувствуя, как в груди его нечто огромное сворачивается в клубок. — И ты не должен был говорить со мной. Ты должен ненавидеть меня, Изуку…       Изуку отрицательно машет головой, мычит и крепко сжимает пальцы. Ведь альфа вот уже в который раз пытается сбежать, порываясь отпустить руку омеги. — Я понимал, что рано или поздно будет что-то такое, — он облокачивается на чужое плечо, подтянув под себя ноги. — Интересно, когда Тодороки-кун присоединится к нам? — Надеюсь, не скоро.       Изуку тихо хихикает, удобнее устроившись на плече парня и, прикрыв глаза, отдаёт себя в лапы воспоминаний, смакуя момент встречи с ним.       Потеряв сознание в реальности и очнувшись здесь, на лугу у мелового обрыва, Изуку опешил. Он, конечно, понимал, что его может ждать такой переход. Точнее, он предполагал это чисто интуитивно. Но оказавшись лицом к лицу с этим, он, правда, был шокирован.       Ему потребовалось больше минуты, чтобы прийти в себя и угомонить фантомную боль в руке и обуздать отголоски потери чего-то важного. После же он блуждал некоторое время, скитаясь из стороны в сторону вдоль обрыва, и не мог понять, что ему делать. Обычно было не так. Когда он попадал сюда, ему словно и не нужно было чем-либо заниматься. Он просто знал, что здесь проходит его сон, и ему ничего не нужно. Но сегодня, после того, что произошло в комнате Тодороки, перед ним словно образовалась какая-то цель.       «Интересно, что там», — подумал он, смотря на край обрыва и не решаясь подойти ближе. Предчувствие то и дело твердило о том, что ему нужно подойти ближе. Но животный страх, страх, что ещё блуждал в теле, не позволял. Как назло. — Ты! — слышит Изуку голос за своей спиной и за ним следует не то рычание, смешанное со скрежетом зубов, не то скулёж, полный отчаяния.       Он сразу же оборачивается и видит его. Ох, у него в то же мгновение ноги подкосились или наоборот стали каменными, одно точно, он не мог двинуться с места. Вид ошарашенного и испуганного Тодороки его озадачил. И Изуку не сразу понял, кто перед ним.       Смешанные чувства, что лежали на дне, резко поднялись ввысь и перемешались ещё больше. Было странно видеть его. Видеть принадлежность Тодороки было страшно. И то, как он понял, что это не сам парень, а его сущность, Изуку даже не сможет объяснить. — Тодороки-кун, — шепчет Изуку, ступая вперёд к парню, но тот, развернувшись на пятках, резко срывается с места, желая сбежать.       Он не понимает ни себя, не своих действий. Он же должен быть и рад тому, что альфа сбегает от него? Правильно? Но нет. Изуку срывается с места следом за ним, пытаясь нагнать. — Стой! — кричит Изуку и, спотыкаясь о высокую траву, чуть не падает наземь. — Альфа-а!       Они кубарем катятся по траве, кое-как ухватившись руками за неё и не докатившись к краю обрыва. Изуку обнимает альфу, прижимается к нему, придавливая к земле. Дыхание спёрло. В какой момент он сбил его с ног и повалил на землю? Откуда в нём силы? Как так вообще вышло? Или, может, альфа не стремился скрыться, демонстративно сбегая от него? — Не у-убегай, — совладав с собственным голосом, Изуку укладывает голову на вздымающуюся грудь парня и прислушивается к дыханию альфы и своему. Внутри него сейчас происходит апокалипсис. Всё смещается с привычной раскладки и переворачивается вверх дном. — Пожалуйста…       И альфа, словно послушный щенок, замирает под ним, вцепившись руками в траву. Он не говорит Изуку ничего, просто сдавленно дышит, кажется, от тяжести тела омеги на себе. Но нет. Изуку понимает, что сейчас происходит. Альфа принюхивается к нему. Он чувствует теплоту дыхания альфы и то, как он понемногу водит носом, зарываясь в лохматые кудри на его виске. — Наконец мы встретились, альфа, — Изуку выдыхает, сбрасывая с себя путы напряжения, и чуть приподнимается на локтях, упираясь по обе стороны от альфы в землю. Но его со спины придавливают, не позволяя отстраниться и кончиком прохладного носа касаются шеи. Может, это обман слуха, фантазия или его желание, но Изуку готов дать голову на отсечение — альфа урчит, словно кот. — Мгх…       Изуку и сам не в силах сдержать порыв. Он, повернув чуть в сторону голову, касается губами волос альфы и втягивает в себя сладкий аромат. Волной наслаждения его уносит вмиг. Изуку не замечает за собой того, как его тело опускается, и он, придавив альфу к земле, руками запутывается в волосах.       Блаженство. Хотелось бы ему не нарушать эту минуту единения, но отвлечься все же приходится. Альфа начинает ворочаться под ним, возможно, от неудобства положения. Как знать. — Извини, — мямлит Изуку, всё-таки поднявшись на локтях. — Неудобно, да?       Но Шото, вернее его внутренний альфа, молчит. Он хмурится, смотря Изуку в глаза. А от этого взгляда у омеги мурашки бегут от самого копчика к затылку. Невольно он и сам начинает хмурить брови. Но это от того, что альфа убрал руки с его спины и переместил их на бока, поднимая его с себя. — Уходи, — шепчет парень и уводит взгляд в сторону, буквально толкая Изуку прочь от себя. — Не лезь ко мне! Проваливай! — Не прогоняй, — тихо возмущается Изуку, не в силах перестать рассматривать альфу.       Что-то странное творится внутри. Словно всё, что там было, нагрели, доводя до кипения, почти бурления, и заморозили, превращая водные пузыри в блестящие и хрупкие фигуры. Смутно знакомое чувство. Изуку не может вспомнить, к сожалению, когда успел испытать подобное. Но он точно помнит подобное чувство.       Было ли это однажды. Возможно, тогда, когда они впервые вступили на дорогу соперничества? Или что-то подобное произошло ещё задолго до первого поединка между ними? Изуку бессильно хлопает ресницами, чувствуя, как к горлу подступает ком, маленький липкий сгусток обиды и отдаёт себе отчёт в том, что руки его дрожат на уровне слабо ощутимом, но внушительном. — Тебе же страшно? — всё так же отшатываясь в сторону, спрашивает альфа, при этом закусив губу. — Зачем тогда…       Но ему не дают договорить, перебивая грубым тычком в плечо. — Отвечу на любые вопросы. Но уговор такой — ты не убегаешь. Хорошо?       И что самое странное, альфа, конечно, опешил, но согласился, чем вызвал у Изуку тёплую улыбку и тихое бормотание: «хороший мальчик». Омега потом подумает, насколько это двусмысленно звучало. А вот сейчас он намерен, наконец, подняться с земли и взять Альфу за руку. Изуку не нравится, как забегал взгляд этого парня. — Мне незачем тебя бояться, — переплетая между собой пальцы с Альфой, Изуку тянет оного на себя, сдерживая порыв прижаться ближе.       Пусть это и не чувствовалось сразу, но сейчас, когда омега вдохнул полной грудью, он ощущает, как его манит принадлежностью к парню. Вернее, то, что внутри, тянет свои когтистые лапки и царапает изнутри, пытаясь быть ближе.       А сам альфа, будто испуганный щенок, понуро опустил плечи и пытается отпрянуть. Изуку кажется, что это из-за влечения. Альфа Шото боится этой тяги, вот и пытается отпрянуть. Но он не может быть уверен на все сто процентов. Как знать, что там у альфы в голове. — Я… — сипло начинает парень. — Я сделал тебе больно. А ты ведёшь себя так, будто ничего и не было… Почему? Зачем ты это делаешь?       Смотря на переплетённые пальцы, улавливая мелкую дрожь чужой руки, Изуку втягивает в себя нижнюю губу, чуть пожёвывая её. Против воли сознание подкидывает картинки произошедшего в комнате Тодороки, и омега на какое-то мгновение испытывает отголосок того страха, что окутывал его. Но в сию минуту его отпускает это наваждение, и парень поднимает глаза на альфу, растягивая губы в дрожащей улыбке.       Эмоции на лице альфы не поддаются пониманию. Парень смотрит в упор, чуть наклонив голову. Ну точно нашкодивший ребёнок. Изуку внутренне ликует тому, что имеет возможность увидеть на этом лице нечто другое, отличительное от того, что всегда предоставлено всем. — Я не могу иначе, — омега улыбается. — Ты же мой Альфа.       И альфа, как кажется Изуку, будто сдувается. Он, робея, делает шаг к Изуку вперёд, чуть сжав ладонь в ответ, наклоняется, чтобы коснуться лбом лба омеги.       Когда они касаются друг друга, словно земля из-под ног уходит. Изуку не смог бы и миллионом слов описать то, что он испытывает сейчас. Смесь из близости любимого человека в купе с остротой восприятия этого мира, окутанное нежностью и любовью из недр его души — это нечто взрывоопасное и такое желаемое. Он прикрывает глаза, чувствуя, что их покалывает от накатывающих слёз.       Вдох полной грудью невообразимой силы реагент. Это словно спусковой крючок к обратному отсчёту, что показывает близость конца. И ладно. Что бы ни было дальше, Изуку готов на всё. Ведь его дрожащие от наплыва чувств руки находятся в руках того, кому он готов отдать всего себя. — Ты глупый, — шепчет альфа, кончиком носа касаясь носа омеги. — Почему ты такой?       Изуку пожимает плечами, растягивая губы в нежной улыбке и не знает куда себя деть. Счастье распространяется от груди, ползёт тихой поступью, заполняет собой всё. Хочется расцеловать парня перед собой. Но рациональная мысль, что это может хоть каким-то не было способом намекать на измену самому Шото — останавливает. — Не знаю, — тихо шепчет Изуку. — Просто… понимаешь, правильно всё это, или нет — какая разница. Мне нравится делать то, что я делаю.       И не ведая, что он творит, Изуку почти падает на альфу, полностью прощаясь со своими внутренними страхами. Ему, конечно, немного не по себе. Да. Альфа прав в том, что ему стоило бы побояться его, что он сделал с ним что-то не совсем хорошее, и что, по логике вещей, мог бы продолжить это что-то и здесь. Но Изуку ему доверяет себя полностью, раскинув руки и рухнув на грудь.       От толчка, неожиданного и резкого, альфа самую малость отшатывается назад, но руками поперёк спины перехватывает Изуку, обнимает.       Для слов больше нет места. Парни стоят, обнявшись у самого обрыва, и не двигаются с места. Каждый из них утопает в огромном океане чувств и ощущений, ныряя всё глубже и глубже, уходя с головой в тихую гавань, что переливается мерцающими огоньками наслаждения и полнится до краёв насыщенным вожделением.       Изуку перебирает на спине альфы руками, выводит замысловатые узоры, то и дело стискивая в кулаках ткань его олимпийки. Привычный спортивный костюм в свете заходящего солнца приобретает красный оттенок. Он почему-то только сейчас обращает внимание на то, во что одет альфа и он сам. Спортивные костюмы академии. Почему-то они и правда разных оттенков. Тот, что на альфе — яркий, почти красный и такой тёплый на вид. В то время как его чуть отдаёт зелёным и больше похож на костюм, привычный для него в академии.       Связать между собой то, почему их костюмы разнятся — Изуку не может. Рядом с альфой, как бы смешно от этого не было, он не может думать нормально. Ему так и хочется просто закутаться в его объятия, погружаясь в аромат, что исходит от него и наслаждаться внутренним спокойствием. — Присядем?       Они ещё какое-то время сидят на краю мелового мыса, смотря вдаль, пока альфа не предлагает прогуляться. Мол: «чего просто так сидеть», пробурчал он, старательно отворачиваясь и скрывая алеющие уши. Изуку позабавила такая реакция, и он, конечно, согласился. Потому что и правда, так он хотя бы побывает там, где свои сны проводил Тодороки. И ожидание будет не таким утомительным.       «Когда же он уже появится?», — раздражающая паника немного заставляет переживать и оглядываться по сторонам всё чаще. Благо альфа не заподозрил чего странного, смотря на Изуку, от которого так и веет чрезмерным любопытством. — Я просто тут ещё не бывал. Не смотри на меня так, — Изуку толкает парня локтём в бок и старается не показать истинного интереса.       Он и без того понял, что альфа переживает насчёт появления Тодороки. Ведь серьёзно, оный омеге сделал больно, и чуть было не изнасиловал. Но Изуку старается об этом не думать. Просто хотя бы потому, что ему сейчас хорошо. Он счастлив тому, что парень с ним, что сам, робко сжимая его ладонь, тянет куда-то вдаль. Всё это куда лучше, чем мысли о том, что произошло в комнате.       «Хотя, думаю, когда появится Шото-кун, нам всем всё-таки придётся поговорить об этом», — не весёлая мысль, умозаключение, поселяется в сознании и своей правдивостью режет изнутри. Как бы там ни было, как бы ни хотелось избежать ругани и скандала — ничего не выйдет. Им нужно поговорить, Изуку должен помочь Шото восстановиться и вернуть альфу. Без этого никуда. Он смотрит в разномастный затылок и с грустью вздыхает.       Место, куда они приходят спустя добрые минут пятнадцать, назвать радужным нельзя. Всё вокруг пугает своей мрачностью, давит тишиной и заставляет сконфуженно сжаться всё нутро. Старый, обшарпанный и наполовину разрушенный маяк — словно эпизодическая декорация к фильму ужасов, ошеломительному хоррору.       Дойти до него практически невозможно. Всё вокруг, буквально говоря, как после апокалипсиса. Камни, огромные и поменьше, валуны острые и обугленные, разбитые бетонные стены, словно на пути к этому маяку стояли ещё какие-то постройки, и их снесло безумно сильной взрывной волной. — Где мы? — чуть сдавленно задаёт свой вопрос Изуку, изумляясь тому, как смело шагает среди всего этого хаоса альфа. — Зачем мы пришли сюда? — Я… сейчас покажу тебе… — оный, словно растерявшись, поворачивается лицом к омеге и пожимает плечами. Изуку посещает мысль, что он и сам не знает, зачем ведёт его сюда, но то, с какой уверенностью альфа идёт вперёд, как обходит препятствия — поразительно.       И дальше они идут молча. Изуку лишь решает прижаться к альфе ближе, взяв его под локоть и почти вжимаясь в его бок. Альфа на такой выпад чуть приподнял уголки губ. И они пошли дальше.       Пьянящая темнота коридора буквально стирает какие-либо рамки сознания, смешивает его с помещением в одно целое, пускает на волю бороздить просторы бескрайнего. Изуку вертит головой из стороны в сторону, ощущая только тепло тела альфы рядом с собой. Страх, поселившийся внутри, сводит с ума, но парень старается держать себя в руках, шагая вперёд, ведомый своим истинным. Кому, как не ему доверять? — Сейчас будет ярко, — альфа останавливается. — Тебе стоит прикрыть глаза, — он берёт лицо Изуку в ладони и большими пальцами проводит по векам, от переносицы к вискам, чуть надавливая. — Я думаю, тебе не понравится это место. Просто я хочу, чтобы ты знал, где был я.       И голос полный грусти звенящей рябью проходит по глади омежьей души. Он вздымает огромные волны печали и волнения своей насыщенностью боли и разочарования. Изуку понимает, что то, что он увидит сейчас, будет то, что видел его альфа всё то время, пока его не было с ними. Это волнительно и страшно одновременно. Но пересилить себя, пойти против альфы и сказать нет, поддаваясь страху — нет сил. И вообще, нельзя. Хватит сбегать и бросать его одного. Сколько можно мучить сущность. — О, Боже!       Изуку вздрагивает от неожиданности, распахнув глаза и увидев перед собой огромную, покорёженную и всю заржавевшую клетку, что, вывернувшись своими прутьями в разные стороны, раскинулась практически по всей площади пола. Зрелище ужасное. Он глотает воздух огромными глотками, сипло шепча себе под нос искреннее недоумение.       Как? Почему? Откуда? И как так вышло? Но альфа не стремится отвечать ни на один из них. Он отходит в сторону, скрестив руки на груди, и смотрит на весь этот хлам. Изуку же обходит всё, рассматривая это со всех сторон, и поражается спокойствию альфы. Будь Изуку на его месте, тот бы точно не смог сохранять спокойствие и точно бы сказал что-то, ну или рассказал всё, что происходило здесь. — Я был зол, — прочистив горло, альфа всё же решается заговорить. — Я был здесь всегда, сколько помню себя. А клетка, — он кивает в сторону раскинувшегося безобразия, брезгливо скорчившись. — В клетку я закрыл себя сам. Просто… — он переводит взгляд ярких, блестящих от бликов потолочного освещения, глаз на Изуку, пригвоздив тем самым оного на месте. — Я так не хотел сделать тебе больно. Я предупреждал его, говорил… — обняв себя обеими руками, альфа опускает взгляд в пол. Он больше не может смотреть в эти изумрудные глаза, что полнятся ужасом от каждого произнесённого им слова. — Но в итоге сам… я отдавал себе отчёт, что я делал. Я хотел пометить тебя, пока я был с тобой. А ты… — альфа закусывает губы поочерёдно, страшась поднять голову. Но всё-таки себя он перебарывает. — Скажи, почему? Почему ты закрылся? Ведь… ведь ты говоришь, что я твой альфа. А это значит же, что ты мой, верно? Тогда почему, Изуку?       Он, кажется, говорил что-то ещё, что-то спрашивал, почти шептал, задыхаясь от своей беспомощности. Но слов было не разобрать. Всхлип срывается с губ и глушится почти воем. На это смотреть слишком больно. Изуку не может больше ждать и секунды. Он торопливо обходит клетку, почти подбегая к альфе, и бросается к тому в объятия. Но что-то идёт совершенно не так. — Не надо, — альфа отстраняет его за плечи, крепко сжимая руками, и смотрит в глаза с некоторым упрёком. — Я сделал это с тобой, узел был в тебе. Ты принял меня. Но почему не дал поставить метку? — Альфа… — Мы ведь истинные, а истинность — это чувства. Тогда почему ты не принял метку? — Шото… — Я ненавижу, когда от тебя несёт другими. Они всё равно оставляют на тебе запах, даже просто стоя рядом с тобой. Изуку… — альфа встряхивает его, ещё крепче сжав ладони, и Изуку снова начинает ощущать подступающий ком страха и волнения. — А ты позволяешь касаться себя! Почему?       Тодороки, вернее альфа, встряхивает его за плечи всё сильнее и сильнее, с остервенением всматриваясь в увлажнившиеся глаза. Изуку не может возразить. Он не может даже просто вздохнуть, что-то мешает. Всё тело сковало от невесть чего, и он, не отдавая себе полного отчёта, начинает плакать.       Ему так неловко, стыдно и грустно. Грустно от того, что он заставил их, альфу и Шото, чувствовать себя преданными. Стыдно, потому что ему вот уже в который раз говорят об этом. Неловко… неловко ему от того, что он вообще оказался в подобной ситуации. Он даже не знает, как быть ему. Что сказать альфе? Что сделать, чтобы успокоить?       «Шото, где же ты?»

***

      Просидев у изголовья кровати добрые два часа, извертевшись, и то и дело разминая затекающую шею, Шото понимает, что больше не выдержит. Его нещадно клонит в сон. Глаза так и норовят закрыться, а шее уже начинает нравиться перспектива ломоты после сна в неудобной позе.       Он бы, наверное, ушёл к себе в комнату. Попросту улёгся на удобный футон, укрывшись мягким пледом. Погрузился в сладостный и манящий плен Морфея и наслаждался отдыхом. Но что-то явно против такого решения и он всё ещё здесь.       Нет. Он не такой уж и плохой, чтобы помышлять о том, дабы сбежать отсюда, оставляя Мидорию одного. Нет, что вы. Просто его организм просит отдыха, сознание противится бодрости, и он не уверен в том, что сможет продержаться до утра, а потом и вовсе весь день без отдыха и сна.       «Может, стоит подремать рядом», — такая мысль посетила его сразу, стоило только присесть рядом с постелью омеги. Но он отпустил её восвояси, дабы не смешила его она больше. Но теперь, спустя время, такая мысль кажется ему здравой.       Шото оглядывается по сторонам, выискивая возможности сна для себя. Соседняя кушетка пусть и заманчивая, такая манящая к себе роскошь, но ему не хочется уходить далеко от Мидории. Назовите его параноиком, но ему верится в то, что если он отойдёт от его постели — омеге станет плохо.       «Что же делать?»       И его посещает мысль. Глупая и нелепая. Навязчивая и постыдная.       «Сочтёт ли он это за дурной тон, если я лягу рядом?»       Шото прикусывает губу изнутри и смотрит на умиротворённое лицо Мидории. Он сомневается в том, что стоит делать что-либо вообще. Ему кажется, что ему нужно и вовсе уйти, дабы скрыться с глаз омеги заранее, пока оный ещё спит. Чтобы не будоражить память, чтобы он не расстроился и не испугался, увидев Шото перед собой.       Внутри столько противоречий, что он не знает, что правда, что ложь. Во что ему верить? Чему довериться? Шото чувствует, как мало-помалу начинает закипать, нервничая. Ничего путного в голову не приходит, и он действует, буквально, по наитию.       Он складывает руки перед собой на кровати и роняет на них голову. Была не была, он остаётся сейчас здесь и пусть лучше Мидория сам ему скажет, проснувшись, что ему стоит уйти. Ведь нутро умоляет остаться. Шото не знает и не понимает, что это такое. Но противиться этому даже страшно.       Он прикрывает глаза на пару секунд, лишая себя возможности видеть, затем распахивает веки и смотрит на всё такое же спокойное лицо спящего Мидории. Веки тяжелеют в раз, стоило голове коснуться горизонтальной поверхности. Хочется протянуть руку и снова переплести пальцы с омегой, но Шото приходится взять себя в руки. Хватит.       «Ему, скорее всего, будет противно от того, что я рядом»       Но мысли теряются на затворах сознания, и Шото отключается, погружаясь в сон, что не предвещает ничего хорошего.       Привычный, светлый и искристый образ морской глади, что проглядывается с обрыва мелового мыса, пугает своей мрачной атмосферой и темнотой, в которой не рассмотреть ничего. Шото не может двигаться с места, потому что он не может знать наверняка, где он сейчас находится, и не станет ли любой его шаг в сторону последним. Ведь говорят, что, погибнув во сне, ты можешь умереть в реальности. Потому, он стоит некоторое время, не двигаясь, просто смотрит по сторонам и пытается привыкнуть к кромешной темноте места, где находится. Как вдруг, вдалеке, прямо на линии горизонта, сверкнув всего на секунду, появляется молния.       Молния эта словно паутина, что ползёт, распространяясь по небу. Она ломаными линиями рассекает небесный купол, мчится из одного края земли к другому, освещая всё на своём пути на секунду. Но этого достаточно для того, чтобы Шото мог сориентироваться на местности и понять, что он стоит не на обрыве мыса, а находится практически рядом с тем местом, где альфа взял себя в заключение.       «Альфа, да?»       Шото сжимает и разжимает руки, опускает взгляд себе в ноги. Наверное, где-то с секунду он не может совладать с тем, что творится внутри. Ещё где-то с две он смотрит на свою переливающуюся языками пламени руку. Ещё одна, чтобы сложить два и два.       Он здесь. На том самом месте, где альфа предположительно должен был быть заточен.       Но, судя по тому, что произошло, правильно трактовав поведение и ощущения — альфа освободился.       Изуку сейчас без сознания.       Шото слышал, как альфа общался с омегой Изуку.       А значит ли это, что альфа сейчас может быть с Изуку? — Чёрт!       Шото срывается с места, воспламеняясь, словно хорошо смоченный факел. Он бежит вперёд, отдавая себя внутренним ощущениям. Не то предчувствие, что можно назвать шестым чувством, не то просто страх и бурная фантазия сейчас беснуют внутри. Но одно знамо точно — Шото должен как можно скорее оказаться там, где видел альфу в последний раз. Он должен быть заточённым в клетке, подвешенной под потолком. Но Шото понимает, что это не так. И потому всё быстрее и быстрее перебирает ногами, страшась того, что может сотворить альфа с его Изуку.       И, кажется, чуйка не подводит его. Задыхаясь от быстрого бега, чуть не падая с ног, ощущая бессилие, Шото вскарабкивается на чёртов маяк. Оный раньше казался ему приветливее, чем сейчас. Обшарпанный фасад, покосившиеся стены и заваленная обломками бетона и шифера дверь не поддалась, и ему пришлось выбирать. Выбить стену или взобраться по стене вверх, к стеклянному куполу, что, удивительно, но остался цел.       Раздумывать долго не приходится. Он абсолютно точно понимает, что если он нанесёт больший вред зданию — оное завалится. А если в нём находится Изуку… Шото не хочет думать над тем, что может произойти с омегой. Хотя он очень даже не против пофантазировать насчёт того, что случилось бы с альфой при таком раскладе. Но нет. Он умеет мыслить адекватно и не подвергать опасности других.       Хотя, если принимать к сведению то, что он видит, спустя первые секунды, как взбирается на крышу и устремляет свой взор вниз, фантазия покалечить альфу — идеальная.       Не слыша и слова, Шото не удручает себя мыслями о том, в чём заключается разговор-перепалка между Мидорией и его, Шото, внутренней сущностью. Он просто видит перед собой то, что, грубо говоря, хочет видеть. И он не собирается сдерживаться.       Внутри всё воспламеняется с неожиданно большей силой, когда альфа с нежностью в движениях, касается лица Мидории и стирает с его щёк слезы. Шото убеждает себя в том, что это из-за слёз. Ведь это непозволительно, заставлять Мидорию плакать. Но на самом деле, стоит прислушаться к себе. Это не что иное, как ревность. Шото просто смотрит сквозь пальцы.       Но он не собирается размышлять над тем, как бы ему отреагировать. Он не хочет думать над тем, что на самом деле там происходит. Потому что спустя секунду его взору предстаёт то, как альфа хватает омегу за плечи и, встряхнув раз другой, отталкивает от себя и, по всей видимости, что-то громко говорит.       Ему слышно лишь вибрацию голоса. Она отдаёт в собственном теле слишком ярко. Будто он сам только что крикнул от души, освобождая себя от накопившегося напряжения.       «Не позволю», — набатом ухает где-то на уровне груди и Шото, замахнувшись сильнее необходимого, ударяет по стеклянной поверхности, разбивая ту на сотни мелких частей.       Он кричит что-то несвязное. Скорее всего, это просто рык рвётся из него, и он не может совладать с собственными связками. Но, кажется, желаемый эффект получен. Оба поднимают головы вверх, чуть открывая рты от удивления. То, каким образом изменилось выражение лица альфы, будоражит внутренности.       Шото, не сомневаясь и секунды, спрыгивает вниз. Приземление, вероятно, должно было быть болезненным, но боли он точно не чувствует. Перед глазами застывает образ испуганного омеги: блестящие в свете взошедшей луны на небосводе глаза, алые щёки и нос, растрёпанные волосы и полное непонимание во взгляде.       Это называется финиш.       Шото, сорвавшись с места, желает скорее вонзиться в глотку альфы руками и придушить наглеца. Это вопиющая дерзость, что читается в таких же глазах, как его, раздражает. Он набрасывается на сущность, хватает оного за грудки и, не раздумывая, с разворота опрокидывает парня через себя.       Сдавленный стон отражают стены здания. Шото в ту же секунду, когда тело альфы падает на пол, разворачивается к Мидории и приказывает бежать, что есть сил. Он говорит, что догонит его, когда разберётся с альфой. И он совсем перестаёт контролировать себя.       Налетев на альфу, что, всё ещё потерявшись в пространстве, лежит на полу и приходит в себя после жесткого соприкосновения с полом, Шото нависает над ним. И пусть говорят, что лежачего не бьют — Шото плевать. Он заносит руку над собой, удар! Голова альфы метнулась в сторону. — Ты! — Шото почти рычит. — Да как ты посмел сделать с Изуку такое!       Шото снова и снова бьёт альфу по лицу, не жалея сил. Он вкладывает в удары всю скопленную ярость и обиду. Руки подрагивают от переизбытка эмоций. Он ненавидит его. Он хочет, чтобы альфа почувствовал как можно больше боли и осознал всё то, что сотворил.       Но оный, как назло, не произносит и слова, получая удары. Альфа смотрит на него погрустневшим взглядом, и это злит Шото всё больше. Да как он смеет молчать? Он должен сказать хоть что-то! Он должен молить о пощаде и рассыпаться в извинениях! — Сука! — Шото хватает парня за грудки и поднимает над полом, встряхивая. Он чувствует острую необходимость вытрясти хоть слово из этого наглеца. Но альфа упрямо молчит. А это бесит сильнее. — Ты не заслуживаешь его! Слышишь? Ты сделал это! — Шото задыхается от накрывающих его чувств. С собой совладать всё сложнее. — Ты изнасиловал его! Сцепка! Ты сделал это со сцепкой!       Шото наотмашь бьёт альфу в очередной раз, что тот безвольной куклой обмякает в его руках. Парень снова, ещё и ещё встряхивает оного. Шото кричит, вспыхивая пламенными языками. Он не может остановить себя в проявлении эмоций. — Я ненавижу тебя! Ненавижу! — Шото снова заносит руку для удара. Но в этот раз кулак его вспыхивает ярким огненным заревом, освещая стены помещения. — Не позволю, чтобы Изуку снова пострадал из-за тебя!       И Шото бы точно испепелил оного, совсем не проявляющего никакой реакции альфу. Ему оставались считанные миллиметры, чтобы коснуться лица сущности. Но его руку перехватывают.       Крик боли разносится в раз. От него бегут мурашки по коже, и Шото в ужасе осознаёт происходящее. — Изуку!       Огонь моментально гаснет, и рука, что держал омега, вырывается из плена цепких пальцев. Всё как в замедленной съёмке. Шото подпрыгивает на месте, желая скорее подобраться к омеге и применить вторую сторону и охладить ожог. Но, о, ужас! Лёд не желает появляться на его ладони. — Прости-прости-прости, — шепчет парень, обливаясь слезами. Он рассматривает покрасневшие пальцы и не может совладать с собой. Истерика подступает быстрее, чем он понимает всю суть произошедшего. Перед ним он, его любимый омега, что молча прижимает к себе израненные ладони. В глазах его нежность, забота, но и отголоски боли занимают не меньшее место. — Изуку… — Шото тянется к нему, хочет, но его отталкивает альфа.       Сущность тянется к Мидории, выращивая из земли огромную стену изо льда, что принимает причудливый вид, изворачивается в странный узор, прорастает всё больше и больше. — Дай, — тихо говорит альфа, протягивая свои руки к нему. И Шото хочется возмутиться. Но. — Так лучше? — С-спасибо…       Тишина захватывает их, окутывает промозглым воздухом, что охладевает быстрее из-за ледяной скульптуры посреди комнаты. Мидория и альфа сидят на полу, рядом друг с другом, Шото с ними, но старается не приближаться. Альфа левой рукой гладит ладони, перебирая пальцы Мидории, и что-то бурчит о том, что Шото глупец, что он не мог догадаться о том, что причуда, как и он сам, разделились в астрале. Но Шото на это лишь хлопает ресницами, прослеживая каждое движение альфы. — Тодороки-кун, — Мидория поднимает на него взгляд мокрых глаз, и у Шото внутри что-то обрывается, глухо ухнув, падает вниз. — Пожалуйста, не надо больше драться. — Он смотрит с некоторой укоризной, позволяя альфе перевернуть его ладони, дабы осмотреть ожоги. — Ради меня, не надо. Ладно?       Парень кивает, отвернувшись в сторону. Вся злоба и обида скомкалась внутри, превращаясь в огромный каменный шар, от него больно внутри. Но он не позволяет показать себе, что ему неприятно или ещё что-либо. Нельзя. Мидория просит что-то ещё, но Шото не слышит его голоса. Собственный шум крови в ушах заставляет его на мгновение оглохнуть. — Прости, это из-за меня. Шото же говорил тебе уйти, почему не послушал? — Альфа, склонив голову в сторону, пытается заглянуть Мидории в глаза. — Я… — голос Мидории дрожит. — Как я мог? Вы же одно целое, а тут это! — первый всхлип заставляет Шото поднять голову и посмотреть на Мидорию. — Я понимаю, что вам обоим сложно… но это же неправильно! Всё это!       В голове что-то лопается, и Шото смотрит на то, как альфа прижимает Мидорию к себе. Ему обидно, что… хах. А может, он лишний? В груди колит. Он поднимается на ноги в тот момент, когда Мидория, разрываясь от слёз, прижимается к альфе теснее, и тот обнимает его крепче.       Почему-то уйти — лучшая мысль.       Он шагает прочь, мелкой поступью крадётся, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Прочь-прочь-прочь. Внутри него пожар. Он ужасен! Он как отец! Он сделал Мидории больно! От щемящего чувства становится тошно. — Тодороки-кун?       «Нет, не надо» — Шото-кун, ты куда?       «Я не могу так» — Подожди!       Но в очередной раз моргнув, он открывает глаза уже не здесь. — Ты проснулся? — сонным голосом тянет Исцеляющая девочка, похлопывая Шото по плечу. — Устал поди, на конфетку и иди к себе в комнату. Я побуду с ним.       И Шото не сопротивляется, лишь отказывается от конфеты и уходит прочь из помещения, ничего не говоря. Потому что голос точно предаст его, и он осипнет, не выговорив и слова.       «А что если бы не было альфы? Мидория и я… мы бы не поняли, что мы истинные. И ничего из всего этого не произошло бы? Верно?» — он шагает по тропинке к общежитию и упивается скребущими на сердце кошками, буквально наслаждается от того, какую боль приносят их тонкие коготки, разрезая плоть.       «Больше не хочу, — он срывается с места и бежит в сторону арены бета. — Больше не хочу делать ему больно. — Он давится слезами, спешно вытирая их с лица. — Не могу…».       Оставшуюся ночь он точно не сможет сомкнуть глаз. Вышагивая по мощёным тропинкам и накручивая круги вокруг арены, Шото размышляет над тем, чего нет. Он больше не хочет ничего. Совершенно. Он испуган, потерян. Он не может простить себя. Ведь он взаправду оставил на ладонях Изуку ожог! Он видел! Его взгляд мельком уловил то, что ладони омеги были в его руках, и то, что они были ранены. — Я ужасен…       Арена встречает его ночной тишиной и лишь вдалеке, скрываясь в листве на ветках деревьев, щебечет ночная птица коей, ночь мила больше дня. Шото вышагивает ровным шагом, не стремясь ни к чему конкретному. Зачем? Он просто не желает больше проваливаться в сон и видеть там их.       Все эти чувства, обухом по голове, пришли к нему и вкупе с осознанием, что сбило его с толку. Проснулся он не по своей воле. Может, он бы смог поговорить с Мидорией или что-то вроде того. Но боль от того, что сейчас заполняет его мысли, колит в районе груди.       Ненужность.       Он ощущает себя лишним. Особенно, смотря на единение его альфы и Мидории. Так обидно, что внутренности вот-вот затянет в тугой узел, и он сам свернётся клубком. Хочется спрятаться от мира и не видеть, не слышать. Но. Он сейчас не может ничего. Лишь идти в темноте и пытаться размышлять. Действительно пытаться.       Противоречие борется со здравым смыслом и адекватной оценкой происходящего. Да только это всё попросту зря. Ничего нормально в его голову не приходит.       «Бред», — парень останавливается на месте и поднимает голову, чтобы рассмотреть ночное светило и тяжко вздохнуть от своей беспомощности. По смешному глупая мысль начинает крутиться в его голове. Она снова вернулась.       А что если бы они тогда не почувствовали друг друга? Как бы всё сложилось? Был бы Мидория счастлив с другим? Ведь от Шото столько проблем. Вот и сейчас! Он, взамен тому, чтобы остаться и поговорить, по-человечески извиниться и перестать биться в истерике, жалея себя, сбегает. Мог же, мог остаться с Мидорией рядом. Ответить протестом Исцеляющей деве и дождаться пробуждения Мидории, чтобы поговорить. Да. Им нужно поговорить. И ему бы сейчас продумать то, что он хочет сказать омеге. Но в голове пусто, как и в небе.       Небосвод пленит его своими плавными очертаниями, искрящимися вдалеке звёздами и полным кругом луны. Всё это красиво, и ему нравится эта простота. Красота природы всегда была ему по душе.       «Я просто идиот».       Спесь заблуждения спустя долгие минуты тишины спадает, и Шото осознаёт ещё кое-что. Он просто приревновал. Зазря. К самому себе. Хотя мог подойти к Мидории тоже и просто признать факт, что озвучил альфа. Они разделились на две части, разделив причуду.       Смешно? Хах. Да, это забавно. Но завтра будет ужасно стыдно перед омегой.       Усталость берёт над ним верх, и только сейчас парень обращает внимание, как гудят его ноги. Он оглядывается по сторонам, чтобы приметить местечко, дабы присесть. Вот оно.       У здания стояла скамейка, что, манящая своими горизонтальными досками, призывала его к себе. Смешно. Он точно тронулся умом, раз скамейка манит его к себе. Но что есть, то есть. Он уже с ног валится.       Усевшись и откинувшись на спинку, Шото закрывает лицо руками, отмечая, какие они холодные. Невольно вспоминается картина того, как альфа вырастил ледяную фигуру, и ему становится интересно. Смог бы он так же? Создать что-то своей причудой такое же.       «Красивое».       Он поднимает над собой ладони и внимательно рассматривает пальцы, кажется, будто ищет изъян. Мысли уводят его в сторону от того, что происходило ранее и парень уводит правую руку в сторону, концентрируясь над тем, что можно было бы создать. Животное? Дерево? Или же человека? Он не может определиться и от этого становится грустно.       «Мидория». В голове проецируется образ омеги, что, нежно улыбаясь, тянет к нему свои руки, раскрывая себя для объятий, как в те вечера, когда Шото приходил к нему в комнату на стажировке. Кажется, выбор очевиден.       Он закрывает глаза, представляя перед собой парня, от чьих прикосновений бегут мурашки по коже и поднимаются мелкие волоски дыбом, словно от разряда током. Его вьющиеся волосы, что последнее время отросли сильнее и стали закрывать переносицу. Мелкую россыпь бледных веснушек, что стали плохо видны из-за смены времён года. Всё-таки Мидория солнечный мальчик и в летних солнечных лучах начинает светиться будто изнутри. Его вздёрнутый нос, что манит своим очарованием и будто так и просит, чтобы его потрогали.       Шото вздрагивает от реалистичности собственной фантазии, но глаз так и не открывает. Он хочет удостовериться в том, что это в его силах, создать нечто такое же прекрасное, как его любимый человек.       Он буквально видит перед собой любимые руки, что были изранены тогда, на том фестивале, после которого он переосмыслил всё в своей жизни и стал двигаться по направлению к своей цели, изменив ориентиры. Эти воспоминания пусть и доставляют боль, но они греют душу изнутри, как грели эти руки его. Каждый шрам, каждый неровно сросшийся сустав — это всё то, что толкает Шото снова и снова двигаться вперёд, и каждый день благодарит Бога за то, что тот подарил ему возможность быть с таким человеком, как Мидория.       Треск льда затмевает собой все посторонние звуки, и Шото наслаждается этим звуком. Он будто музыка для его ушей. Это волшебно. Эта ночь, что полнится внутренней борьбой. Эта атмосфера, в которой отсутствует чувство реальности. Он будто в другом измерении. — Люблю тебя, Мидория.       Шото не замечает за собой того, как начинает говорить в слух то, что таится внутри. Эти чувства, их так много в нём. Особенно сейчас.       Перед взором его фантазии, в импровизированном мире, где только он и его ледяное произведение, появляется искра, так похожая на проявление причуды омеги. И, о, он вспоминает о том, что смел позабыть.       Зелень любимых глаз. Она так похожа на яркие всполохи силы, когда Мидория активирует причуду, готовясь к бою. И ему становится стыдно от того, что он мог об этом забыть. Ведь забыть эти пленяющие омуты насыщенной зелени — нереально. Они словно морская пучина, что таит все сотни тысяч секретов, затягивают на глубину, где становится сложно дышать. А задыхается он лишь от того, что не в силах сопротивляться этому плену.       Парень хотел бы уже открыть глаза, но внимание его переключается с искрящихся глаз на прекрасные, мягкие и слишком нежные губы, которых он любит касаться. Сминать под своими губами, прикусывая и наслаждаясь тёплым дыханием, что сбивается раз за разом, стоит ему с большим нажимом целовать Мидорию.       Против собственного желания Шото чувствует, как начинает возбуждаться от собственной фантазии. Уши начинают гореть вровень с лицом, на котором красными пятнами проступает яркий румянец. И, о, Боже, ему становится так стыдно.       Он прикусывает губы, чуть нахмурив брови. Желание услышать любимый голос сейчас непреодолимая сложность. Внутри всё разрывается на части, требуя в эту же секунду вернуться в медкабинет и разбудить парня. Он хочет услышать его. Хочет увидеть пьянящий блеск зелёных глаз, огладить нежные щёки своими руками, зарываясь в волосы и целовать-целовать-целовать. Шото хочет услышать, что на самом деле чувствует омега. — Как бы хотел я знать, что ты чувствуешь ко мне. Ведь знание истины не значит ничего, пока не услышишь правду… — Я люблю тебя, Шото.       Шото, не открывая глаз, тянет губы в стороны, улыбаясь тому, что фантазия выходит за рамки, и ему мерещится голос Мидории. Но в ту же секунду, когда к его щекам прикасаются тёплые ладони, сминают щёки, поглаживая, глаза распахиваются.       Он видит его. И это не мираж. Не обман зрения. И даже не слишком реалистичная фантазия. Это он! — Мидория, — еле выговаривает имя, сглатывая вязкий ком тягучей слюны. — Что ты? — Я должен был сказать это тебе раньше, — Мидория, настоящий, не плод его больной фантазии, он здесь, касается его и улыбается, так нежно поглаживая его по щекам. — Я очень сильно люблю тебя, Шото, и ничто на свете не заставит меня разлюбить тебя. Слышишь?       Он теряет дар речи, умея только бормотать что-то бессвязное, смотрит в эти глаза напротив и не верит тому, что это действительно происходит сейчас. — Тебя ущипнуть, чтобы ты поверил в происходящее? — Мидория озорно щурится, буквально понимая его с полуслова. — Кстати, — он переводит взгляд, — это правда я? Так, похоже.       И Шото просто не может не поверить во всё это. Он переводит взгляд в сторону, на место рядом с собой на скамейке и замирает от шока. Рядом с ним Мидория, ледяная скульптура, что пугает реалистичностью пропорций и деталей. Он сидит и улыбается в привычной для омеги манере, уложив ладони на колени и смотря перед собой. — А… да, — Шото возвращает взгляд к Мидории. — Ты… тут? — Хах, — омега хихикает, — ага. Проснулся почти сразу после тебя, — он касается лбом лба Шото. — Я много времени потерял, искал тебя в комнате общежития, а ты был тут. Там, где я тебя впервые поцеловал.       Что? Шото отводит взгляд в сторону, силится осмотреться, но Мидория, кажется, против этого жеста. — Скажу честно, я очень сильно хотел поругаться с тобой, из-за того, что ты ушёл. Но сейчас, — Мидория стреляет глазами в сторону фигуры, — и после услышанного признания, пусть и ледяному мне, я буквально растаял. Это противозаконно, Тодороки Шото, быть таким милым.       И Шото не успевает вставить и слова, после сказанного омегой, ведь его губы накрывают чужие, такие тёплые и мягкие, точно такие же, как вспоминал он, фантазируя. — Я, — сипло шепчет Мидория, — я так хочу, чтобы мы были вместе. Все вместе. Ты, я, наши сущности. Шото, — Мидория так доверчиво и наивно заглядывает в гетерохромные глаза, что от этого взгляда бегут мурашки по коже, — я люблю тебя любого. Но будет лучше, если вы с альфой сможете воссоединиться. Омега во мне изнывает от того, что его альфа не с ним.       И он снова и снова касается губ Шото, даря невероятно прекрасные ощущения, будто бы окрыляя, позволяет вознестись к небесам. — Я люблю тебя, всем нутром, душой, Шото, — Мидория усаживается на колени парня, прижимается к телу, обвивая руками шею. — Я так люблю тебя. — Я тоже люблю тебя, Изуку. Очень сильно.       И он чувствует, как будто бы из-под снега прорастают подснежники весной, так и запах принадлежности омеги пробивается к его обонянию. И вот оно, буквально тут же, происходит то самое воссоединение тела и сущности. Беспрепятственное и полное единение тела и духа. — Изуку? — Он и сам хотел вернуться, чтобы быть вместе, — Мидория трётся щекой о щёку Шото.       Минута на размышление, и до Шото доходит смысл слов, но Мидория начинает говорить первым. — Я хочу, чтобы наша связь была крепче. Хочу метку, — он отстраняется, чтобы заглянуть Шото в лицо. — Я хочу, быть твоим по нашему обоюдному согласию. Хочешь ли ты этого?       Шото улыбается. Чувство счастья наполняет его полностью. Он шепчет «хочу», прижимаясь, нос к носу к его омеге. — Я очень хочу, Изуку! Я хочу быть твоим полностью, и чтобы ты был моим. — Сделай это. — Но…       Мидория оттягивает ворот своей олимпийки, открывая вид на изумительно красивые, такие притягательные ключицы. Зубы начинают зудеть с неистовой силой. Альфа изнутри вгрызается во внутренности и просит действовать. И Шото действует, осторожно касаясь сначала языком кожи, слизывает маленькую капельку пота, наслаждаясь вкусом тела парня, а после, открыв рот чуточку шире, касается зубами кожи. Но свет от фонарика прерывает их. — Нарушители в зоне 3D, арены Бета! Комендантский час наступил уже давно, почему вы находитесь вне общежития?       И робот надвигается из-за угла рядом стоящего дома, намереваясь подобраться ближе, дабы рассмотреть и зафиксировать нарушителей. Но Мидория реагирует быстрее, даже чем Шото. Он подхватывает альфу на руки, словно прекрасный принц свою принцессу из детской сказки, что мама читала ему на ночь, и уносится прочь, в сторону общежитий, заливисто гогоча, когда Шото, опешивший от такого выпада, хватается за его плечи крепче, тихо бурча ругательства на противного робота, что испортил такой романтичный момент.       Комната на втором этаже общежития класса 1-А встречает их тишиной и тёплыми объятиями. Оба обессилевшие, смеющиеся над ситуацией и над тем, что завтра им точно не избежать выговора, падают на кровать. — Мне понравилось, — шепчет Шото, когда, наконец, отдышавшись, оба смолкают. — Ты должен будешь ещё прокатить меня на скоростном такси Мидории Изуку. — Ага, — Мидория поднимается, усаживаясь на кровати, — обязательно. А теперь, будь так добр, сделай то, что обещал, Шото.       Шото поднимается тоже. Он смотрит сначала потеряно, но потом, видя то, как Мидория снимает с себя олимпийку, поворачивается спиной к нему и чуть наклоняет голову, давая больше пространства, ждёт — его озаряет. — Ты уверен, что ты хочешь этого сейчас? — ему немного неловко, и чего скрывать, «сейчас» кажется ему немного не тем временем. Ему бы хотелось создать для этого лучшую атмосферу. Может, романтический ужин при свечах или шикарное свидание в лучшем ресторане, где сможет показать себя с лучшей, галантной стороны, а уже после, отдаваясь друг другу, поставить метку, что укрепит их связь сущностей. — Шото, — угрожающе тянет Мидория, — ты говорил, что тоже хочешь. Так почему? — Просто хочу, чтобы у тебя были приятные воспоминания от нашей связи. Лучше того, что есть. — Я… — Мидория что-то размышляет, на секунду замолчав, — я хочу её сейчас. У нас впереди будет ещё много времени создать лучшие воспоминания, поверь.       И эта улыбка не может не подкупить. Алеющие щёки, на кои ниспадают витиеватые кудри, красные в тон щекам уши и тихое урчание, что прорывается наружу от прикосновения к обнажённым плечам омеги. — Я люблю тебя, Мидория Изуку. — А я люблю тебя, Тодороки Шото.       Шелест одежды, тихий сдержанный стон и томное дыхание — все звуки, что сотрясают воцарившуюся тишину в комнате. Пара маленьких капель крови с бледного загривка попадают на прохладные губы альфы. Зубы вошли легко, словно раскалённый нож вонзается в масло. И Шото чувствует, как внутри него сворачивается всё в клубок, превращаясь из свернувшегося колючего ёжика во что-то мягкое и нежное. — Я теперь полностью твой.       Тихий шёпот Мидории будоражит нутро. Шото в охапку сгребает его, всё ещё держа зубами кожу на загривке омеги. Он не в силах отстраниться, но Мидория совершенно не против. Он поглаживает руки альфы, шепча о том, что теперь они всегда-всегда будут вместе, и что теперь он не допустит ничего плохого в их жизни. Говорит о том, что будет всегда на его стороне. Он называет Шото своим героем и тихо стонет, проливая тёплые капельки слёз на запястья альфы, когда Шото всё-таки отстраняется. — Всё остальное потом, — бурча аки старушка, произносит Шото. — А сейчас спать.       Он укладывается сам, подтягивая к себе и обнимая омегу поперёк тела руками. Зарывается носом в волосы на затылке, фыркает и начинает вылизывать рану, с которой всё ещё сочится тёплая кровь. Этот момент близости прекрасен и ужасен одновременно. И как бы не было ему сейчас страшно от того, сколько будет ждать их впереди. Как бы его ни волновало их совместное будущее, что сулит трудности и тяжести в становлении героями. Сколько бы ни предстояло пройти. Шото уверен, они справятся. Ведь не так страшен зверь, как его рисуют.       Их начало пусть и ужасное, но всё только начинается. Мидория правильно сказал — они создадут ещё себе тёплые воспоминания. И Шото не может не поверить. Ведь это сказал его омега, а он верит ему. — Спокойной ночи, Шото. — Сладких снов, Изуку.       «Остальное потом».