В питерской гостиной

— И всё-таки, Владим Владимирыч, ваше виденье мира слишком радикально и субъективно.- плешивый мужчина в годах отхлебнул из чашки. — Вы рубите с плеча. — А зачем мешкать, Йося? — и до этого хмурый Владимир Владимирович ещё сильнее нахмурил свои густые брови, от чего его лицо приобрело страшный вид. — Для чего? А главное, для кого? Пока ты рассуждаешь, где роту в ход, кому пулю в рот, немцы уже к тебе в квартирку как к себе домой ворвутся и тебя за шкирку в яму помойную…- он жестом показал, что должны сделать тогда немцы. Сидящий напротив них бритый мужчина в гимнастёрке открыто улыбнулся. Он сидел молча и слушал разговор этих двух. Его прямой и уверенный взгляд заставлял мурашек бежать по коже марафон. — Немцы…- хохотнул Бродский. — Вы преувеличиваете. — Пусть так! — его собеседник ударил кулаком по столу. На это никто не обратил внимание из их забавной троицы — все привыкли к эмоциональности Владимировича. — Но своих взглядов я не чураюсь и чураться не буду. — За это я вас и уважаю.- Иосиф и Владимир примиряюще подняли чашечки с чаем.       За уютным столом из чёрного дерева сидели, как вы уже могли догадаться, трое. Этими троими были никто иные, как поэты Иосиф Бродский, Владимир Маяковский и Николай Гумилёв. Знатоки стихотворного слова, короли своей эпохи — они сидели сейчас за одним столом, вели беседу и пили чай. «А могли бы кагор» — с досадой думал Бродский. — Николай, — с ухмылкой сказал пожилой поэт, — Как вы на всё это смотрите? Молчаливый доселе Гумилёв выпрямился на стуле и начал излагать свою точку зрения. — Я, честно говоря, больше согласен с тем, что спешка ни к чему хорошему не приводит… — Со стариком плетёшься? — прищурился Маяковский и отвернулся, гордо откинувшись на стуле. — Сопляк. — Владим Владимыч! — Иосиф с хитрецой и чувством собственного превосходства посмотрел на бунтовщика, — Юноша, продолжайте, пожалуйста. — Однако же, — тихо, но уверенно продолжил Гумилёв, — В военных действиях времени на раздумья и вправду мало. — О! — Маяковский поднял палец вверх и опять ударил по столу, но уже с триумфом. — Здравый смысл, всёж-таки! А, Иосиф? Пожилой поэт просто улыбался в ответ.       Наконец, в гостиной появилась хозяйка — юная Алиса, ни поэтэсса, ни актриса, но просто хорошая девушка. Она внесла поднос, на котором красовалась бутылка Каберне и некоторая закуска. — Я подумала, что чая с нас будет маловато, — положив поднос перед гостями, она легко упала на стул рядом с Гумилёвым. Тот еле заметно смутился. — Вот за что я вас люблю, Алиса, — Маяковский бесцеремонно взял бутылку и налил себе едва ли не целый бокал, — Так это за гостеприимность. Ну ещё и за прелестные ножки. Девушка весело рассмеялась. — Иосиф Александрович, — она вдруг подпрыгнула вверх, как пружинка и в следующее мгновенье была уже около шкафа, — Вижу я, как вы на бутылку смотрите, нос морщите. Вам кагор или чего покрепче? — А что у нас в ассортименте? — Есть замечательный коньяк, который, правда, я ещё не распечатала… — Превосходно! К столу его, дорогая Алисочка, к столу! — у Бродского появился азарт. — Только бы это всё не превратилось в попойку.- усмехнулась девушка. Они сидели, выпивали, вели интересный разговор. И вот диалог зашёл о культуре, о вопросе достаточно интересном и глубоком. — Что у вас за музыка сейчас пошла, Алиса, в самом деле, — Маяковский откинул колбасную шкурку. — Вялая, мёртвая. Где жизнь? Где настоящие инструменты? Одна электроника, механизация, чёрт её подери! — он налил себе коньяку (с вином он давно покончил) и разом опустошил рюмку. — Ну что вы брюзжите, как старикашка, Владим Владимыч, — досадливо пожал плечами Бродский, — Это вы все века теперь будете лежать в плену у могильной плиты, а время на месте не стоит, оно — вода в реке. Да вы сами когда-то об этом писали, что я вам разъясняю тут! — он махнул рукой на наливающего следующую рюмку поэта, — На самом деле, Алисочка, любая музыка прекрасна. Даже вашего времени, которая не особо замысловатая, не особо мелодичная. Но мне безумно нравится свобода, дух свободы, понимаете, который в ней сидит, нет, не сидит, живёт! — во время своей тирады Бродский чуть приподнялся с кресла. Алиса внимательно слушала его, облокотившись на стол и подставив кулак под голову. Тут седой и лысеющий поэт кинул взгляд на соседа девушки, и светлая и добрая улыбка озарила его лицо. Он сел на стул и закинул в рот виноградинку. — А этого алкоголика слушать нечего, предел его интересов — кабачная вывеска. — Что?! — Маяковский встал и поднял рюмку. — Да я, чтобы вы понимали, заинтересован больше в поэзии и живописи, чем в вашей вот этой музыкальной мишуре. И если по изобразительному искусству ваше время в полном проигрыше с нашим, то вот поэзия… Мне очень нравится стихотворение некоего Сои: «… Ты можешь еба…» — Владимир Владимирович, — тихо проговорил Иосиф. — А давайте хотя бы сегодня оставим ругань за стенами этой уютной квартирки. Когда Маяковский послушно сел, Бродский ещё раз посмотрел на молодого Гумилёва и попросил Алису: — Алисочка, милая, вы не могли бы принести мне минеральной воды, а то я чую, что коньяк меня на сегодня уже разогрел. — Конечно. Едва Алиса вышла, Бродский наклонился с поэту напротив. — А что же это вы, Гумилёв, молчите о своей тоске по Алисочке? Николай покраснел, стал просто пунцовым. Маяковский заинтересовался разговором и наклонился тоже. — Какой тоске? — А то как же, я не заметил что ли, как у вас ушки кокетливо покраснели, когда она вам вино наливала? — Иосиф хихикнул. — Вот так Коля…- Маяковский прыснул от смеха и опять поднял рюмку, — Даже после смерти ты себе кралю нашёл. И что же ты щёлкаешь? Я бы на твоём месте уже давно бы эту Машку за ляжку… — Ваше «Машку за ляжку» слишком легкомысленно и пошло.- раздражённо проговорил Бродский. — Молодой человек должен иметь светлое чувство, а не думать только о половых отношениях. А вы, Николай, обрели хорошую музу. По правде, что же вы медлите? — А есть смысл двигаться быстрее? — Гумилёв поднял красные от натуги глаза. — Мёртвым средь живых не место. Вошла Алиса. Разговора будто бы и не было.       Через час они прикончили и коньяк. Алиса достаточно охмелела, чтоб её глаза начали слипаться, а образ товарищей — плыть перед глазами. — С вами всё хорошо, Алиса? — сидящий рядом Николай заботливо поставил её поднятую рюмку обратно на стол. — Думаю, вам достаточно. — Соглашусь.- пробубнила девушка и вдруг заулыбалась, — Ой, Коля, вы исчезаете… Наверное, я переборщила с коньяком… — Нет, милая, нам пора.- Иосиф поднялся с кресла. — Владим Владимыч, вы в состоянии? — Я в состоянии кардинальном.- заявил поэт и мечтательно закрыл глаза. — Понял. Пойдёмте. Он подхватил Маяковского за плечи и повёл в прихожую. — Николай, вы не поможете? — Дайте мне минуту.- молодой поэт задыхался. Бродский понимающе кивнул и вышел. — Знаете, Алиса, — начал Гумилёв свой монолог, — Я… Вы, верно, заметили моё смущение при вас… — Нисколько.- пьянно заявила Алиса. — Стойте! Молчите! — прикрикнул вдруг молчун ну тут же извинился, — Это монолог. Мой монолог. Я хочу сказать, что хоть я и мёртв физически, душа моя все ещё жива и питает к вам… Самые нежные чувства. Я знаю, что труд поэта — сокрален, что любовь поэта — однодневна, но поверьте, я испытываю сейчас такие восторг и злость одновременно, что это не сравнить даже с моей первой поездкой на Левант. Мне просто хочется сказать… Алиса. Я не хочу обременять вас любовью с умершим поэтом, но, пожалуйста, помните обо мне. — А вы обещайте читать мои стихи, которые я никогда не напишу.- весело ответила опьянённая коньяком и любовной речью Алиса. — Простите… — Этот ответ — бальзам на душу! — улыбнулся Гумилёв. Его образ постепенно исчезал перед глазами девушки. Она всряхнула головой, но от этого силуэт чётче не стал, а даже наоборот. — Люблю вас. Ну, а теперь мне пора. И растворился.       Теперь Алиса вспомнила всё. Реальность заполнила её пространство. На столе лишь почти пустая бутылка из-под коньяка, склянка вина и тарелка сыру. Одинокий стул, пыльное кресло, в которое будто бы никто не садился столетиями. Ужасное зрелище. Она протёрла глаза, посмотрела вокруг. Ночь, пустая комната, тиканье часов под потолком. Эти иллюзии происходят каждый вечер, как по расписанию. И каждый вечер она в итоге спит у стола, пьяная в концы и с запутанными короткими волосами у макушки — это от того, что она пытается вырвать их, но сил не хватает. Ночь сурка. А в голове только одна строка: Не выходи из комнаты.