Искушение

      Питер влетел в свою комнату, захлопнув за собой дверь и прижавшись к ней вспотевшей спиной. Он тяжело дышал, а перед глазами всё мутнело и уже не понятно было от чего: от бега и слишком быстрого подъёма по лестнице или же от того необъяснимого чувства и жара, что охватили его во время службы, с которой ему поспешно пришлось сбежать.       «Какой позор», — подумал Питер, отстраняясь от двери, и он бы ещё долго размышлял о том, как он посмел вот так подвести отца Энтони и сбежать со службы, но в данный момент его волновало совсем другое.       Жар охватил всё его тело, и теперь, когда он прибежал в этот маленький домик, рядом с церковью, где живёт он и ещё несколько таких же мальчиков сирот, этот жар стал только сильнее, казалось, что Питер вот-вот просто сгорит. И очагами этого «огня» был пах и анус, который ужасно зудел и требовал к себе внимания.       Питер тихо застонал и упал на колени, борясь с желанием прикоснуться к себе, сжать свой небольшой, возбуждённый член в руке и трахнуть кулак, а в конечном итоге понять, что этого мало, что нужно что-то больше, нужен кто-то другой.       Неужели это течка? Его первая течка? Питер читал в той тонкой книжке, что дал ему доктор, когда определили, что он омега, как проходит течка, и морально готовил себя к тому, что когда-нибудь это произойдёт и с ним, и что он будет готов принять все искушения и побороть их, но он и думать не мог, что это будет настолько невыносимо.       Питер снова застонал, но на этот раз громче, и прижался лбом к полу, который сейчас по сравнению с его разгорячённым телом, казался приятно прохладным. Это не помогло, но немного успокоило.       Он прикрыл глаза и стал мысленно молиться, сбиваясь, путая слова и начиная заново: сейчас его разум отказывался соображать так, как ему того нужно было, зато он настырно продолжал напоминать и концентрировать всё своё внимания внизу живота Питера. А там было так тепло, — нет, горячо! — так невыносимо приятно, что становилось больно. А ещё этот зуд!       Питер тихо заскулил, невольно повертев задницей и из последних сил борясь с желанием потереться об что-то возбуждённым членом или прикоснуться к себе сзади, а потом медленно ввести пальцы внутрь.       «Нет, нельзя! Нельзя! — твердил он сам себе, прекрасно понимая, что даже его внутренний голос звучит уже не так уверенно. — Нельзя. Нельзя...».       — Мн-н, — Питер не смог сдержаться и почти не ощутимо и быстро коснулся своего члена.       Это было приятно. Очень. Но от этого легче не стало, а напротив — захотелось ещё большего.       Питер, как мог, резко вскочил и быстро стянул с себя брюки, отбросив их куда-то в сторону. Он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов через нос и только потом, приподняв края комжи, посмотрел на свой небольшой, аккуратненький член, немного забавно подрагивающий, и на кончике которого уже выступили капельки предэякулята.       Всё это было так необычно, в новинку Питеру. Нет, конечно, бывали моменты (хоть ему и стыдно такое признать), когда он возбуждался. Несколько раз, такое случалось ночью, тогда утром он просыпался и обнаруживал на своей белоснежной простыне жёлтоватые пятна. И ещё бывало несколько раз, когда отец Энтони стоял слишком близко, что можно было ощущать запах его одеколона, или тогда, когда Питер слишком долго смотрел на него во время службы или уроков. Да, такое было, и Питер молился после этого каждый раз, чтобы Бог простил его, ведь говорить о таком на исповеди он не решался, хотя и понимал, что должен был бы.       Но сейчас всё было по-другому. Сейчас он был возбуждён, как никогда прежде, и даже такой фактор, как «природа», не оправдывал его, ведь он снова смотрел на отца Энтони и невольно начинал фантазировать непозволительные вещи, ещё до того, как у него началась течка.       Питер тихо всхлипнул, чувствуя обречённость и отчаяние от незнания, что же ему делать, а по внутренней стороне бёдер, щекоча кожу, уже текла смазка.       Он опустил края комжи, не желая смотреть на свой возбуждённый член, которого так нестерпимо хотелось коснуться и трахнуть наконец-таки кулак.       Что же ему делать? Что же делать? Возможно, холодная вода смогла бы как-то унять его возбуждение, но в ванную можно попасть только через коридор, а он боялся выходить в таком состоянии. Может, нужно ударить себя и тогда от боли у него пройдёт всё желание?       Ударить Питер себя не смог, а несколько болезненных щипков не принесли желаемого результата, и он, захныкав как ребёнок, рухнул на кровать, зарывшись лицом в подушке. Теперь его член касался приятной на ощупь ткани пододеяльника, и бёдра сами начинали двигаться и тереться об неё возбуждённым органом. Питер понимал, что так нельзя, что так нехорошо, но он уже не мог контролировать происходящее и сопротивляться ему.       А почему он должен сопротивляться?       Питер неожиданно серьёзно задумался над этим вопросом. Действительно, что будет, если он сделает это хотя бы разочек, всего один раз он приласкает себя, а в следующий раз он уже будет знать и купит себе таблетки, с помощью которых сможет подавлять течку. А сейчас... всего разочек, ведь никто не узнает. Никто.       Он, зажмурившись, облизал пересохшие губы и, перевернувшись на бок, потянулся к своему члену. Он сделал всего несколько несмелых поглаживающих движений и тут же отстранил свою руку, вновь спрятав лицо в подушке.       Нет, он не может. Не может. Но как же хочется...       Нет, это слишком стыдно делать, даже наедине с самим собой. Он не сможет этого сделать, как бы ни хотелось. И что же тогда случится? Как долго это будет продолжаться? Как долго он ещё будет страдать так, изнывая от желания? Ведь совсем скоро остальные сироты и отец Энтони вернутся со службы, и тогда...       Нет, он должен снять это возбуждение любыми способами.       Питер снова опускает руку на свой член, который, кажется, вот-вот разорвётся, и начинает медленно, несмело дрочить. Поначалу выходит плохо, очень плохо. От смущения и стыда он не может полностью отдаться этим мучительно приятным ощущениям, а значит и кончить.       Он останавливается на несколько секунд и глубоко дышит, пытаясь собраться с мыслями и откинуть смущение, уговаривая себя, что так будет лучше. Но даже так ему своей руки не хватает. А если бы это была чужая?       Питер перевернулся на спину и, мысленно моля прощения у отца Энтони, стал представлять его, прикрыв глаза. Это получилось невероятно реалистично, настолько, что Питер даже испугался, но не открыл глаза.       Вот на него смотрит его наставник. У него красивые карие глаза, которые, казалось, всегда смотрят тебе прямо в душу, но не дают заглянуть в свою. Питеру хотелось бы, чтобы эти глаза смотрели на него, не отрываясь, пока всегда прохладная рука ложилась бы на его член, сжимая его и начиная дрочить, иногда то медленнее, то быстрее.       Питер тихо застонал и, сунув край комжи себе в рот, стал ласкать себя, по-прежнему представляя отца Энтони, который в его воображении уже склоняется к его небольшому члену и берёт его в рот сразу и полностью. И Питер мог поклясться, что ощущает, как щекочет его кожу в паху аккуратная борода отца Энтони.       Питер протяжно мычит и ускоряет свой темп, жмурясь, словно боясь упустить такие реалистичные иллюзии. Но и этого становится мало, и тогда он, решаясь, прижимает колени к груди и опускает свободную руку к анальной дырке, которая уже давно зудит, не переставая. Там очень влажно и Питер уверен, что на пододеяльнике под ним уже образовалось мокрое пятно смазки. И это почему-то кажется ему таким возбуждающим и развратным, что на мгновение ему захотелось, чтобы кто-нибудь вошёл к нему в комнату и увидел его в таком виде, как он, не переставая дрочить себе одной рукой, вводит в себя сразу два пальца другой, которые проникают внутрь на удивление очень легко. И желательно, чтобы этот «кто-нибудь» был отец Энтони.       — Простите... Простите... — шепчет Питер, начиная потрахивать себя двумя пальцами и это же делает его наставник в его воображении. Но его тонкие пальцы не могут сравниться с пальцами мужчины, которые значительно толще и умелее его. — Простите... Мн-н... Ещё, пожалуйста... Я хочу ещё...       И он поддаётся бёдрами навстречу своим пальцам и руке, желая, чтобы они могли войти глубже, растянуть его шире, полностью заполнить его внутри, а рука — была более быстрой и с мозолистыми ладонями.       Питер почти довёл себя до конца, вернее, отец Энтони в его воображении, ласкающий его так умело, сделал это, но Питер так и висел в этом состоянии «почти до конца». Ему нужно было что-то большее, что-то другое, что заставило бы его, наконец, кончить, и больше всего его пугали мысли о том, что одного раза ему может не хватить.       — Пожалуйста, — умоляет он, толком и не зная, кого именно: себя, воображаемого отца Энтони или же Бога.       Он вводит в себя третий и четвёртый палец, они входят тяжелее, чем первые два, но этой боли, вызванной непривычной растянутостью его ануса, Питер наслаждается побольше приятных ласк и тихо стонет, поддаваясь бёдрами вперёд.       Он хочет кончить, безумно хочет, но ему чего-то не хватает, ему что-то нужно, и от этого отчаяния у него на глазах выступают слёзы. Он ведь даже решился, решился ублажать себя, так неужели это наказание за совершённый грех? Неужели он так и не сможет кончить?       Рука, которой Питер неустанно отдрачивает себе, начинает болеть, но он заставляет её двигаться ещё быстрее, ещё!       — Отец, пожалуйста... — умоляет он, в надежде, что сможет вообразить, как отец Энтони входит в него. Конечно, у него, как у беты, будет не такой большой член, как у альфы, но Питер уверен, что ему будет достаточно, ведь это будет его наставник, его учитель, его тайная и грязная любовь. — Пожалуйста, я хочу... вас...       — Питер?       Питер резко распахивает глаза, с ужасом смотря в сторону двери, откуда он услышал своё имя. На пороге его комнаты стоял отец Энтони и изумлённо смотрел на то, как его ученик трахает себя пальцами.       Но Питер не остановился, он лишь ускорился, словно воспряв с новыми силами, и, не отрывая глаз от своего учителя, кончил, коротко выкрикнув его имя.       Это был самый неловкий, самый постыдный момент в его жизни, но Питер ничего не чувствовал, кроме облегчения, приятной усталости и осознания, что этого ему не хватило. Он просто лежал, тяжело дыша и неотрывно смотрел на своего учителя, который с некоторым изумлением и необъяснимым огнём в глазах рассматривал его возбуждённое, влажное от пота тело, мокрое пятно под ним и подолгу задерживался на снова наливающимся кровью небольшом члене, который Питер даже и не пытался прикрыть.       — И как ты объяснишь это, Питер? — совершенно спокойно спросил отец Энтони, запирая дверь за своей спиной и делая несколько шагов в сторону кровати юноши, не отрывая от него глаз.       — Простите, — шепчет Питер, прекрасно понимая, что простыми извинениями он не сможет смыть с себя этот грех. — Я просто... я не смог... У меня... меня... — он тихо всхлипнул, слёзы вновь побежали из глаз.       Ему вдруг стало так жалко самого себя, жалко из-за того, что началась эта течка в самый неподходящий для этого момент, что он не может с ней справится, как не смог справиться с искушением прикоснуться к себе. Ему было жалко, горестно и стыдно, а ещё хотелось, чтобы отец Энтони пожалел его, успокоил, ведь он всегда всё понимает, он расскажет ему, как бороться с этим, как преодолеть себя.       — Простите, — зарыдав, выдавил из себя Питер, схватив руку подошедшего к нему отца и прижавшись к ней щекой. — Простите, я не хотел, но... но из-за течки я... я не смог сдержаться... Простите... Она так... так неожиданно нача... началась... Простите, простите...       Отец Энтони долго молчал, слушая рыдания Питера, но не вырывал свою руку из его, а даже напротив — развернул её ладонью так, чтобы коснуться влажных щёк юноши и провести по нежной коже большим пальцем.       Питер вопросительно поднял глаза на своего учителя, не понимая, что тот хочет сказать этим нежным жестом, от которого по телу пробегают мурашки и хочется, чтобы эта же рука касалась так же мягко всего его.       — Ты сбежал прямо посреди службы, — наконец, начал говорить отец Энтони, продолжая поглаживать щеку Питера, успокаивая его, и неотрывно смотреть ему в глаза. — Ты сбежал, чтобы после рукоблудить в своей комнате, — это был не вопрос, а утверждение. Утверждение, которое острым лезвием вонзилось в душу Питера, показывая ему, насколько он ничтожен и грешен. Ему было больно от этого, совестно, но... он не жалел.       — Простите меня, святой отец, я согрешил, — произнёс он, виновато опустив глаза.       Да, он не сожалеет, но всё же чувствует вину перед своим наставником, что, пока он ублажал себя, думал о нём, мечтал, и даже сейчас он желал, чтобы отец Энтони запустил свою руку ему под комжу, взяв его член, а пальцами другой начал растягивать его сзади, где по-прежнему зудит, и, шепча ему на ухо, какой он грешный и непослушный мальчик, трахать его пальцами, как он сам делал это до этого, и ласкать его небольшую возбуждённую плоть.       — И ты раскаиваешься? — спросил отец Энтони, поднимая подбородок Питера, чтобы тот вновь взглянул на него.       И Питер смотрел, смотрел прямо в лицо своего наставника. Раскаивался ли он? И да, и нет. Ведь он понимал, насколько постыден был его поступок, но в тоже время прекрасно знал, пусть его разум сейчас и плохо соображал, что он получил от этого удовольствия, и он хочет отца Энтони. Хочет, чтобы тот оттрахал его, вбивая в кровать; хочет попробовать его на вкус; хочет стать его и только его, но... так нельзя.       Питер опустил глаза, не выдержав взгляда своего учителя.       — Да, — тихо ответил он.       — Тогда ты понимаешь, что я должен тебя наказать, — мужчина вздохнул так, словно ему от этого действительно было тяжело, и убрал руку с лица Питера.       — Да, святой отец, — всё так же тихо отвечал Питер, смотря в пол.       — Повернись и встань на колени, — скомандовал отец Энтони, обходя кровать Питера с другой стороны.       Питер, вытирая слёзы, тут же выполнил приказ, мысленно отмечая про себя, что от такого властного голоса наставника у него подгибаются коленки, а возбуждение снова становится болезненным.       — Наклонись.       И Питер наклоняется, уткнувшись носом в подушку, и с некоторым смущением выставляя свою задницу: все его ягодицы были в смазке, которая продолжала течь по внутренней стороне бёдер — это смущало и в тоже время возбуждало, ведь всё это выставлено на обозрение отцу Энтони, который стоит рядом с ним, готовясь к исполнению наказания.       — Я сделаю пятнадцать ударов, — произнёс он недрогнувшим голосом.       Питер кивнул, хотя и не знал зачем.       — Ты понимаешь, за что понесёшь наказание, и раскаиваешься в этом?       — Д-да, святой отец, — отец Энтони был спокоен, а вот Питер — нет. Такая поза, эта обстановка, только ещё сильнее возбуждали его, и теперь он только боялся и тайно желал, что наставник может заметить это.       На мгновение Питера одолело желание взглянуть на отца Энтони, чтобы найти хоть какую-то перемену в его лице, но, как только он собрался повернуть голову, на его ягодицу с размаху опустилась рука. Он коротко вскрикнул, скорее от неожиданности, чем от боли, но снова получил шлепок, а потом ещё один и ещё один, и с каждым разом они становились всё более и более ощутимы.       — Ты понимаешь, Питер, что был плохим мальчиком? — начиная тяжело дышать, спросил вдруг отец Энтони.       Питер не понимал, почему он спрашивает его о таком, ведь он сказал уже, что раскаивается, но всё же ответил:       — Да, святой отец, — и тут же закусил губу, получив очередной удар.       Теперь ему было больно. Он старался избежать руки, опускающейся на его ягодицы, но она всегда настигала его, а, когда отец Энтони заметил это, он положил свою свободную руку ему на поясницу, не давая дёргаться при ударе.       Больно, но возбуждающе. Он не может сбежать, удары неизбежны и наказывает его отец Энтони — всё это возбуждало, и Питер чувствовал, как зуд в анусе становится всё более и более нестерпимым, как хочется прикоснуться к себе, хочется кончить, а ещё хочется ощутить, чтобы его трахнули, трахнули так же жестко, как сейчас наказывают.       Перед глазами снова всё плыло, а в голове — ни одной мысли, кроме желания. А удары всё сыпались и сыпались на его покрасневшие ягодицы, и, кажется, их число уже давно перевалило за пятнадцать, но Энтони не останавливался. И Питер не возражал, только стоны его становились всё громче, а желание всё сильнее, а ещё этот дурманящий запах кофе. Откуда он здесь?       — Наш Питер Паркер, всегда такой послушный мальчик, и кто бы мог подумать, — снова удар. Мужчина и до этого что-то говорил, но Питер только сейчас услышал его слова, — кто бы мог подумать, что он будет трахать себя пальцами и так сладко стонать.       Это явно было не то, что должен говорить священник, но Питеру было сейчас всё равно, потому что от этих грязных слов он лишь сильнее возбуждался.       — И даже сейчас, — продолжал Энтони, — ты заводишься и стонешь от того, что я тебя шлёпаю, — его рука вновь легла на ягодицу Питера, заставив его громко вскрикнуть, а потом опустилась чуть ниже, сжав его яйца и заставив стонать, умоляя. — Какой же ты грязный мальчишка, Питер, — прошептал юноше на самое ухо отец Энтони, разжимая руку и, подняв её выше, начиная растирать смазку, иногда приостанавливаясь и надавливая, дразня, на кольцо мышц, которое было готово в любой момент расшириться и впустить его пальцы в себя. — Может, тебя следует наказать сильнее?       Питер был согласен, сейчас он был готов согласиться на всё, что ему говорил отец Энтони. Его мозг просто плавился от всех этих чувств, от этого бархатного, властного голоса, от его дразнящих прикосновений сзади и этого дурманящего запаха кофе, который с каждой минутой становился всё сильнее и сильнее, и исходил он от...       Питер, не отрывая головы от подушки, повернул её на другой бок и поднял свой туманный взгляд на учителя. Да, этот приятный запах точно исходил от него. Это были феромоны, но ведь отец Энтони бета.       — Вы... вы так приятно... пахнете, — прошептал Питер, облизав пересохшие губы.       Глаза мужчины расширились от удивления, и он тут же отстранился от Питера, от чего тот еле сдержал разочарованный стон. Какое-то мгновение отец Энтони ещё стоял рядом, глубоко дыша и неотрывно смотря на Питера, словно впервые видя его, а потом сорвался с места и быстрыми шагами направился к выходу.       — Я принесу таблетки, — бросил он, не оборачиваясь.       Так значит он действительно альфа.       Питер резко выпрямился и с изумлением смотрел на своего наставника, который... сбегал? Неужели это всё? Они ведь... они... А что собственно произошло? Ничего. Отец Энтони наказал его за совершённый грех, а потом... потом...       Питер поджал губы, надеясь, что это поможет ему не зарыдать снова от отчаяния. Не этого он хотел. А чего же? Чего-то постыдного, грязного и грешного, чего-то того, что страшно произнести вслух, а порою даже в мыслях.       Но ведь он может.       — И, — отец Энтони замер на пороге, по-прежнему не поворачиваясь лицом к Питеру, — и запирай всё же дверь, среди твоих друзей, как ты знаешь, есть альфы, поэтому не искушай их своим запахом. Ты же не хочешь, чтобы случилось непоправимое?       Питер закусил губу и молча наблюдал за тем, как отец Энтони открывает дверь и делает первый шаг за порог.       Он ведь может сейчас остановить его, правда? Ведь ещё не поздно? Но зачем? Для чего? Потому что у него течка, потому что ему кажется, что от этого возбуждения он сейчас просто сгорит, потому что запах отца Энтони слишком опьяняющий, потому что они — альфа и омега, потому что он хочет своего наставника и учителя Энтони Старка.       — Хочу.       Мужчина замер и, обернувшись, изумлённо посмотрел на своего ученика.       — Что ты... что ты сказал, Питер?       — Я хочу, — повторил Питер, в упор смотря на отца Энтони, — я хочу, чтобы случилось это «непоправимое» и чтобы это случилось с вами.       Энтони Старк продолжал изумлённо смотреть на Питера, но что-то постепенно менялось в его взгляде и лице. В тёмных глазах загорался хищный огонёк, а тонкие губы искривлялись в усмешке. Такой отец Энтони пугал Питера, заставлял тело сковаться от страха, нетерпения и возбуждения. Он пугал, но не отталкивал, а лишь ещё больше заставлял желать его.       — Мой маленький Питер, ты понимаешь, о чём просишь? — спросил Энтони, делая несколько шагов обратно к кровати Питера. На его губах была улыбка, подобная оскалу, и казалось, что, независимо от ответа Паркера, он сделает то, что уже задумал.       — Да, — сдавленным голосом ответил Питер, неотрывно следя за приближающимся к нему мужчиной.       — И ты готов к последствиям? — ещё пару шагов, и он окажется прямо напротив Питера. — Ты готов стать моей маленькой омегой? — один шаг, всего один шаг. Питер нервно облизывает пересохшие губы, боясь отвести глаза от лица отца Энтони. Он чувствует, как внутри всё сжалось и ему нравится это ощущение, оно будоражит его, возбуждает. — Ты готов совершить грех, который никогда не сможешь вымолить?       Последний шаг. Он стоит напротив Питера, смотря на него сверху-вниз своими тёмными, как два омута глазами, которые от возбуждения казались почти чёрными. От него исходит запах кофе, такой приятный, такой родной и неповторимый. У него есть власть над Питером. Она всегда у него была с той самой первой минуты, когда молодой послушник узнал, что такое любовь. И теперь Питер готов полностью отдаться его власти, чего бы это ему не стоило.       Страх отброшен, он стал неотделимой частью желания, которое неустанно растёт, охватывая собой всё тело юной омеги.       Он готов. — Да, — вполголоса отвечает Питер, — я готов, лишь бы вы были всегда рядом со мной.       Улыбка Старка становится шире. Он доволен ответом. Доволен храбростью своего ученика — нет, своей омеги, ведь до того момента, когда станет его, остались считанные минуты.       — Тогда прими своего альфу.       Питер не успевает понять, что происходит, но вот он падает назад, на кровать, от лёгкого толчка в плечо, а через несколько секунд, в которые он пытался понять, что произошло, над ним уже навис отец Энтони без своей рясы, которая так шла к его чёрным волосам. Щёки Питера тут же залились краской, когда он понял, что обнажённый торс Старка находится от него всего в паре сантиметров, и он может коснуться его, ощутить под пальцами упругую, слегка загорелую кожу и приложить ладонь к широкой груди. Но он не смеет. Пока не смеет.       Но если он пока боится касаться своего партнёра, тогда что же ему делать? Но на такие размышления у Питера просто не хватает времени, ведь Энтони тут же нетерпеливо припадает к его губам, целуя их, покусывая, оттягивая их на себя и проникая внутрь языком, стремительно углубляя поцелуй. Питер старается отвечать ему, но попытки подражать были не особо успешны, но эта неумелость заставляет Старка стать ещё более жёстким и напористым. Он, прервав на мгновение поцелуй, в котором Питер судорожно хватает ртом воздух, которого так ему не хватало, легко подхватывает его бёдра и разворачивает всё его тело горизонтально кровати.       Теперь ноги Питера были широко расставлены, и сомкнуть их было невозможно из-за стоящего между ними на коленях Старка, и это ужасно смущало Паркера (пусть мужчина уже и успел всё там отлично рассмотреть), и он попытался оттянуть край своей комжи, чтобы прикрыть хотя бы свой возбуждённый член, подрагивающий у него на животе, но Энтони тут же убрал его руки, прижав их к подушке над головой.       — Теперь поздно смущаться, — произнёс он с усмешкой и заметной хрипотцой в голосе, от которой по всему телу Питера пробежали мурашки.       Отец Энтони возбуждён и возбуждён из-за него, и об этом очень ярко говорил его возбуждённый орган, готовый прорвать ткань боксёров. Как только Питер заметил эту выпуклость в паху у Энтони, его кольцо мышц внизу невольно сжалось, а во рту скопилась слюна, которую он тут же проглотил. Как бы хотелось взять его в рот (а ведь он был не маленьким!), чтобы эта толстая головка, очертания которой были хорошо видны сквозь ткань боксёров, уткнулась ему в глотку так, что слёзы бы брызнули из глаз, а горло потом болело ещё неделю. Ему хотелось этого, безумно хотелось, но зуд возле анального отверстия просто сводил с ума.       — Хочешь, чтобы я трахнул тебя? — с усмешкой, спросил Энтони, заметив, как бёдра Питера сами собой поддаются вперёд, прося к себе внимания.       Питер покраснел и отвёл взгляд в сторону.       — Давай же, попроси меня об этом, — мужчина слегка качнулся вперёд бёдрами так, чтобы его твёрдый, горячий орган на мгновение прижался к промежности Питера, и наслаждался, как юноша под ним жалостно заскулил, прося большего. — Давай, скажи, что хочешь, чтобы я вогнал свой член в тебя, растянув и заполнив до предела. Умоляй, чтобы мой узел вошёл в тебя и я кончил в твою похотливую упругую задницу, заставив кричать от удовольствия. Попроси, я исполню любое твоё желание, ведь ты хочешь этого, не так ли?       Питер хотел этого, хотел этого сейчас больше, чем всего остального на свете, но говорить такие слова, просить о таком, когда просто огромный член альфы упирается ему в промежность между ног, когда он лежит перед отцом Энтони весь открытый, как книга, когда в мыслях он уже умолял об этом и ещё более грязных вещах, он не мог выдавить из себя такой постыдной просьбы. Но ведь он уже перешёл черту, когда не захотел послушно дождаться отца Энтони, который мог сходить за подавляющими течку таблетками, а остановил его, так что же сдерживает его теперь?       — Пожалуйста, — тихо начал Питер, неуверенно поднимая глаза на мужчину, — пожалуйста, я хочу, чтобы... чтобы вы трахнули меня.       На лице отца Энтони снова заиграла довольная ухмылка, он тут же, подхватив обеими руками бёдра Питера, помог ему сцепить ноги за его спиной, обхватив крепкий торс, и, приспустив боксёры, стал водить головкой своего члена по ложбинке между ягодицами Питера, смазывая её его смазкой.       Что-то испуганно сжалось внутри Питера, когда он понял, насколько большой член у Старка. Казалось, что такой не сможет войти в него, он просто напросто порвёт его. Но Питер был готов рискнуть.       — Пожалуйста, быстрее, — взмолил он, поддавшись бёдрами вперёд, стараясь сам насадиться на член.       — Какой ты нетерпеливый, — цокнув языком, произнёс Энтони, но всё же выполнил просьбу омеги и, приставив свой член к кольцу мышц, которое тут же разжалось, желая впустить его в себя, вошёл в Питера, заставив того коротко охнуть.       Проникновение Старка было немного болезненным, ведь Питера ещё никогда так не растягивали внутри, но это чувство было незабываемо приятным.       — Ещё, — простонал Питер, снова попытавшись управлять процессом и насадиться глубже, ведь он даже наполовину не был заполнен.       — Ох нет, малыш, с этим лучше не торопиться, — ответил ему Энтони, начиная постепенно двигаться внутри, проталкиваясь с каждым разом на какие-то ничтожные сантиметры.       — Нет, я... я смогу, пожалуйста, я хочу вас... хочу полностью... — умолял Питер, поскуливая. — Пожалуйста, я больше не могу терпеть, я хочу его... — он опустил глаза вниз, где можно было увидеть, как толстый член Старка входит в него и как у его основания начинает расширяться узел. — Я хочу его... внутри... — он поднял взгляд на мужчину, смотря на него с мольбой и слезами на глазах.       — Ты не перестаёшь поражать меня, Питер, кто бы мог подумать, что ты такой похотливый и развратный мальчик, — усмехнувшись, ответил Энтони, а потом резко вогнал свой член на всю длину так, что Питер ощутил, как в него упёрся узел. — Ну что, ты этого хотел?       Питер не смог ответить. Он даже и не слышал вопроса, перед глазами на мгновение всё потемнело, а когда зрение вернулось, то видеть что-то стали мешать яркие огоньки. Кажется, он даже на какую-то долю секунды оглох, но это было так великолепно, просто восхитительно, ведь именно этого он и хотел.       — Да, спасибо, — ответил он, когда, наконец, смог что-то выдавить из себя.       — Так нравится, когда тебя грубо трахают? — спросил отец Энтони, начиная грубо вдалбливаться в Питера и наслаждаться его несдерживаемыми стонами и выражением лица, таким горячим, возбуждённым и похотливым.       — Да, — стонет Питер, уже не зная, с чем соглашается, потому что в голове пустота и только секс, член внутри, разрывающий его, и какой-то далёкий голос отца Энтони.       — Да ты шлюха, Питер! — усмехаясь, отмечает Старк и шлёпает Питера по ещё красной ягодице, заставляя того вскрикнуть и застонать громче. — Скажи, Питер, тебе ведь нравится мой член и как я им тебя трахаю? Хочешь же мой узел внутри? Чтобы я заполнил твою дырку и рот своей спермой? Скажи, малыш, ведь хочешь?       — Да, да, да, — как в бреду повторял Питер.       — Тогда, — голос Энтони оказался неожиданно близко, над самым ухом, — я буду трахать тебя до потери сознания, ты согласен?       Питер с трудом сфокусировал свой туманный взгляд на лице мужчины, тот тоже тяжело дышал, он был возбуждённым не меньше его, однако умел сдерживаться лучше. Ну и пусть, таким властным, всё контролирующий он и нравился Питеру.       — Да, отец, — прошептал он пересохшими губами, за что тут же получил горячий, страстный поцелуй, в котором чуть не задохнулся, пока сильно увеличившийся в размере узел не вошёл в него, растянув до предела.       Питер тут же невольно сжался внутри, не давая узлу выйти из себя, и чуть не кончил. Он и думать не мог, что может так растянуться, и теперь был безумно рад этому, ведь это было просто невероятно. От этого темнело в глазах, а звёзды падали откуда-то с потолка или это была стена? Всё смешалось в голове Питера: все звуки, шёпоты, скрип кровати. А все ощущения — обострились и сконцентрировались лишь на том, что происходило внутри него, а там Энтони, не имея возможности выйти, пытался вдалбливаться в глубь, хотя казалось куда бы уже!       Всё это сносило Питеру крышу. Он забыл о благочестии, смирении и всему тому, чему его учили в воскресных школах — всё это теперь было неважно, важны только они вдвоём и этот секс.       Энтони ускорился, фактически вдалбливая юношу в кровать и заставляя кричать от удовольствия, а потом, неожиданно, что-то прорычав, кончил, полностью излившись внутрь Питера.       Какое-то время Питер просто лежал, смотря пустым взглядом в потолок и продолжая тяжело дышать, и только спустя долгую минуту до него дошло, что он кончил вместе с отцом Энтони, так и не прикоснувшись к себе.       А отец Энтони кончил в него. Внутри него сперма его наставника.       От одной этой мысли он вновь начал возбуждаться, хотя, кажется, это возбуждение целиком просто так и не успело пройти.       Он опустил взгляд чуть ниже, пытаясь найти лицо своего наставника и хоть что-то сказать, пусть он и не знал, что именно, но не успел, так как сильные руки, неожиданно, подхватили его, перевернув на живот и заставив выставить задницу вперёд.       Питер ещё ничего не успел осознать, как возбуждённый член Энтони вновь оказывается внутри, а его бархатный голос с хрипцой шепчет ему на ухо:       — Ты же не думал, что это конец?