Ненависть

Катсуки бросился влево, уворачиваясь от усиленного причудой удара, и точно направленным взрывом снес нападающего с ног. Поднялся и окинул происходящее взглядом: впереди Иида помогал вынести из полуразрушенного здания пострадавших, Яойрозу оказывала неотложную медицинскую помощь, а Аояма, которого было трудно не заметить в сверкающем плаще, помогал спасателям разбирать завалы. Да уж. Собралась у них команда на это задание. Плюс Урарака, но ее нигде не было видно. Бакуго это вполне устраивало. Он не волновался, что круглолицая отдала концы где-то на миссии — она совсем недавно парила тут, под боком, дожимая последних представителей уличной банды. Бакуго усмехнулся. Пусть у этих ублюдков и были сильные причуды, нынешние про-герои еще несколько лет назад уничтожили саму Лигу Злодеев. Вот это были противники что надо, а тут... Преступность обмельчала. Бакуго направился за потрескавшийся угол здания. Помощников с пострадавшими там и так хватает, яблоку упасть негде, а завалы почти расчищены — спасибо Аояме. До приезда основной части прессы минут двадцать — немного времени, чтобы расслабиться. Катсуки аккуратно расстегнул потайное отделение своих наручей, достал небольшую коробочку и извлек из нее слегка помятую сигарету. Молодого героя из топа не то чтобы не должны были застать за курением — скорее, не хотелось набирать в репутацию сомнительных очков. Полтора года назад он сам бы не подумал, что когда-либо начнет курить. Ну, до того, как... Так, стоп. Бакуго поджег сигарету крохотной вспышкой из пальцев, поднес к губам и глубоко вдохнул. Ментол. Запах такой... такой... Ч-что ты зд-д-десь дел-лаешь? Стоп. Бакуго повернул голову и увидел, что к соседней полуразвалившейся колонне прислонилась и медленно курила Урарака. Катсуки передернуло. Она точно его заметила, но и бровью не повела, продолжая неторопливо выдыхать горький дым между напряженных губ и безразлично смотреть в пустоту. Она теперь всегда была такая. Бакуго почему-то дико хотелось что-то сказать, как-то поболтать — хоть раз нормально поговорить за полтора года. Понятно, почему. Вы оба страдаете из-за одного и того же. И оба ненавидите одного и того же человека — тебя. — Кругло... Урарака. Спасибо, что прикрыла, когда напал тот урод с железными кулаками. Она затянулась и медленно проговорила, выпуская дым с каждым словом: — Мне нужна хорошая характеристика, как напарника. Ничего личного. Бакуго знал, что герои часто так шутят. Черт, он и сам так все время говорил Киришиме — ухмыляясь и понимая, что тот знает, что Катсуки за него порвать готов. Все понимали и смеялись. Но не Бакуго и не сейчас. Потому что Урарака говорила серьезно. Я... Я ей нужен. Пожалуйста, дай мне время разобраться... Хватит! — А как... Иида? И Тодороки? — глухо спросил Бакуго. — Тебе же всегда было на них плевать? — холодно бросила Урарака и затянулась снова. — Нормально. Насколько возможно. Оба в топе. Причем выше тебя. Просто хотела, чтобы ты был в курсе. Хотя, ты, наверное, и так знаешь. Внутри Катсуки вспыхнула злоба, но очень быстро погасла — когда он пытался злиться на Очако, в памяти всплывало ее лицо, ее глаза, когда... Бакуго, что произошло?! ОТВЕЧАЙ МНЕ! Это должен был быть ты. Что ж, она была права. Это действительно должен был быть ты. У Бакуго возник новый вопрос, и все его естество взбунтовалось. НЕ ГОВОРИ ЭТО! НЕ СПРАШИВАЙ ЭТО, ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ ЗНАТЬ! — А как... Как Мидория-сан? Блять. О нет. Урарака, странно прищурившись, глубоко затянулась и с безумными интонациями, не глядя Катсуки в глаза, прошипела: — А как ты думаешь, а, Бакуго? Как она, по-твоему, держится? Никак. Она сломлена. Я вчера ее навещала, так вот она не помнит, что она должна в принципе хоть иногда есть. На прошлой неделе она упала в обморок прямо при мне. Она почти не спит. Почти ни с кем не говорит. Если бы не Всемогущий, ей бы жить было не на что. Ты навещал ее хоть раз? — Урарака яростно потушила окурок об стену и начала рыться в карманах в поисках новой сигареты. — Конечно, нет. — Я... Я не мог... — Посмотреть ей в глаза? О да, это точно. Я бы тоже не смогла. А самое ужасное — что она винит себя, представляешь? — искомая сигарета наконец нашлась, и Очако дрожащими руками ее подожгла. — Я не знал, — тихо сказал Бакуго. Хотя он, конечно, знал. Мог, в конце концов, догадаться, почему его мать, после того, как проведывала соседку, возвращалась с заплаканными глазами. Она столько раз звала его с собой — и столько раз Бакуго отказывался. Он просто не смог бы услышать от Инко те слова, что звучали в голове у него, те слова, что читались во взгляде Ииды и Тодороки (да и, кажется, всех остальных), что ему кричала Урарака после того дня полтора года назад: "Из-за тебя погиб мой сын. Ты убил Изуку". Урарака стала жестокой за это время. Об этом знали не все (уж точно не обожавшая ее общественность), а только те, кто видел, как она изменилась после того переломного дня. Она стала практичной, она мало привязывалась к напарникам. И она абсолютно ни с кем не встречалась, хотя последнее могло быть догадкой судившего по себе Бакуго. Каччан, ч-что ты... имеешь в виду? Ты... Ты л-любишь... Меня? Хватит. Пожалуйста. Катсуки ненавидел то, чем он стал за эти полтора года. Ненавидел свою слабость, ненавидел свои слезы, ненавидел, что некогда такая кроткая Урарака сейчас втаптывала в грязь некогда такого дерзкого Бакуго. Но того себя, старого себя, он ненавидел гораздо больше, и поэтому он позволил себе зажечь новую сигарету (чтобы был предлог остаться и поговорить), поэтому он позволил своему голосу дрожать. — Я так... Блять, я так скучаю, Урарака. По нему. Она, помолчав пару секунд, выдохнула дым и тихо прошептала: — Я тоже скучаю. Каждый день. Как и его друзья, как и его мама. Ты Всемогущего видел? Что с ним... стало? Конечно, видел. Это было видно еще тогда, когда тот, слегка пошатываясь, шел к гробу. И дело было не только в том, что на Мидории оборвалась цепочка владельцев Один-за-Всех. Всемогущий сломался. Он помогал матери Мидории и иногда появлялся в интервью, но было видно — он уже не верит в тот Символ Мира, которым когда-то являлся. Бакуго умудрился отобрать у мира его символ дважды — и во второй раз этот сраный мир даже не понял, чего его лишили. — Скажи мне, что любишь меня. — Каччан, п-подожди, я... — Тогда проваливай. — Пожалуйста, Каччан, мне нужно... — Пошел нахуй. Проваливай отсюда, Деку. Прямо. Сейчас. Он ведь тогда пошел к ней, да? Урарака глубоко вдохнула ядовитый дым и стальным голосом (мягкость, которая только было появилась, куда-то пропала) бросила: — Ты хоть немного его любил? Бакуго шокированно поднял глаза и увидел, что, несмотря на сталь в голосе, глаза Очако блестели от слез. Она глухо повторила: — Ты его... хоть немного любил? Хоть немного, сука? Хоть вполовину так, как он тебя? — Я... Да, я... Я любил его. Я очень сильно его любил... люблю. Все еще люблю, — голос Катсуки надломился и шелестел, словно листья под ногами. В голове снова волной поднялись воспоминания о... ты же не хочешь этого не думай об этом пошли круглолицую нахуй и просто уходи ОСТАНОВИСЬ ...о том, как Мидория стоял тогда перед ним. Как Бакуго ворвался в комнату того, кого пару месяцев назад, как казалось, терпеть не мог.

***

Он тогда долго перекипал, он долго себя ненавидел, и он мучительно долго пытался убедить себя, что ни капли не влюблен... А потом раз — и стоит в комнате Деку, не зная, что хочет сказать, потом два — и он целует шокированного задрота, где-то глубоко в душе благодаря вообще всех богов, реальных и не очень, за то, что тот — три — отвечает взаимностью, неумело тыкаясь языком в зубы Катсуки, такого злого, такого запутавшегося, такого счастливого. Потом четыре, пять, шесть, десять, сто и тысяча — потому что они провели долгие часы, изучая тела друг друга в разнообразных смыслах, пытаясь рваной нежностью наверстать дни, месяцы, годы непонимания. Это было великолепно. До тех пор, пока Изуку не разрыдался и Катсуки не узнал, что тому еще пару дней назад призналась в чувствах Урарака. Скажи, что любишь меня, задрот. Скажи, что любишь. Бакуго кричал на Мидорию, заставлял его принять решение, заставлял сделать выбор — в свою пользу, разумеется. Они встречались так снова и снова, Бакуго вновь и вновь выцарапывал для себя любовь, выцарапывал признание — и примерно тем же, но скорее на эмоциональном уровне была занята Урарака. Никто из них не хотел делить Изуку с соперником, а тот любил их обоих и пытался понять, кого же он все таки любит так, как они от него требовали. Но Катсуки отказывался ждать. Скажи, что... Бакуго вдохнул едкий дым и прислушался. Было неожиданно тихо, и это значило, что, как известная буря за затишьем, сейчас подтянутся СМИ. Пора было выходить из-за угла, пора было возвращаться к напарникам, но Бакуго безумно хотелось еще хоть немного поговорить с Ураракой. Вернее, не так. Ему хотелось добиться хотя бы от Урараки прощения, раз уж Деку больше нет. Скажи, что ЛЮБИШЬ МЕНЯ! Конечно, Мидория не мог этого сказать. Не мог отказаться ни от одного из них, и Бакуго прогнал его. Они так и не разговаривали, пока не случилось нападение какой-то банды, и они вместе отправились за злодеем. Изуку тогда взмолился еще раз, а Катсуки... — Каччан, послушай... — Пошел ты, Деку. Иди плачься своей круглолицой. ...Катсуки оттолкнул его, погнавшись в усыпанную обломками бетона, кусками арматуры и пылью подворотню за злодеем. Тот внезапно кинулся на Бакуго, и тут же к нему на подмогу бросился Изуку, и... Бакуго позже пытался убедить себя, что он просто хотел снести злодея в сторону. Что он не заметил Мидорию, что он не мог знать, что тот там, что все произошло слишком быстро. Но он сам прекрасно понимал: он был так взбешен, что один взрыв был направлен на нападавшего урода, а другой... Другим он хотел отбросить Мидорию как можно дальше. Все действительно произошло очень быстро. Бетон, металл и серую пыль оглушительно разметало во все стороны, и когда цементный туман рассеялся, Бакуго увидел две вещи: что злодей лежит в отключке и что Мидорию взрывная волна бросила прямо на торчащий из куска стены металлический прут. Покрытый густой темной кровью металл торчал прямо из груди Изуку, смотрящего в него в иступленном удивлении, будто не понимающего, что только что произошло. Темная краснота разливалась по нелепому зеленому костюму, по асфальту, повсюду, и Мидория поднял глаза на замершего в ужасе Бакуго. Из его рта вместе с чудовищным хрипом и брызгами крови вырвалось рваное "Каччан...", после чего он откинулся на серое крошево под собой и опустил руки вниз. Бакуго бросился к нему... КТО-НИБУДЬ ПОЖАЛУЙСТА СЮДА ПОМОГИТЕ ЗДЕСЬ РАНЕНЫЙ БЛЯТЬ ПОЖАЛУЙСТА КТО-НИБУДЬ... ...и схватил за руку, в ступоре не понимая, что ему делать, как ему помочь. А Мидория... Деку, пожалуйста, ебаный в рот, держись, сейчас придут медики, прости меня, прости, блять, только не умирай... ...А Мидория плакал и стонал, и все хрипло повторял "Каччан... Каччан... Кач...чан...", будто силясь закончить какую-то мысль, которая вместе с кровью (боже,как много крови) вертелась у него на языке. Вокруг сбегались люди, кто-то кричал, а Бакуго все не мог отпустить постепенно ослабевающую руку. Прости, прости, прости, прости... Рядом Урарака закричала Катсуки "Что ты НАДЕЛАЛ?!", будто прочитав, что произошло, в глазах Мидории или Бакуго, но оба ее не слушали. Катсуки —потому что не слышал ничего вокруг себя, кроме собственных криков и извинений, а Мидория — потому что не слышал больше ничего. И больше не повторял глупое прозвище из детства Бакуго.

***

Катсуки встряхнул головой, и обнаружил, что из-за выступивших слез он почти не видит ничего перед собой. Судорожно вздохнув и затянувшись вслед почти догоревшей сигаретой, он повернулся к Очако. — Урарака, прости меня. Пожалуйста, прости. Девушка странно хмыкнула и бросила: — А перед Мидорией-сан ты извинишься? А перед Всемогущим? А перед Иидой и Тодороки? А, может быть, хочешь извиниться перед самим Мидорией? Она потушила бычок о стену и направилась к команде, но внезапно обернулась. — Я не говорила тебе... Но перед тем днем он пришел поговорить со мной. Сказал, что очень любит меня, как подругу, но что хочет быть с тобой. Больше всего на свете, — ее взгляд был оглушающе горьким. — Так что ты победил. В конечном счете он выбрал тебя. И любил тебя, наверное, сильнее, чем всех. Бакуго опешил. — Зачем... Зачем ты мне это рассказываешь? Урарака нервно пожала плечами и дрогнувшим голосом ответила: — Не... Не знаю. Может быть, я хочу сделать тебе еще больнее. Или, зачем-то, себе. Она ушла помогать разобраться с прессой, и Бакуго, постояв несколько секунд на месте, медленно двинулся за ней. Пора было возвращаться в настоящее. Настоящее, где были герои, злодеи, друзья и враги. И все так же были ошибки и сожаления. Но где больше не было Изуку.